markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ХРЕСТОМАТИЯ ДЛЯ СТАТУЙ (продолжение)

Не успела мама в очередной раз вернуться из своей поездки в Ленинград к «Зэ-эСу» и забрать его от дедушки с бабушкой, как вскоре сообщила ему, что семья «Зэ-эСа» уехала в отпуск на черноморский курорт и «Зэ-эС» снова зовет маму приехать к нему в Таллин, поэтому скоро ему снова придется пожить у дедушки с бабушкой, на что он заупрямился и заявил, что не станет у них жить.
— Еще как станешь! — грубо пригрозила мама, осознавая свою неправоту перед эгоистически оставляемым ребенком и от этого становясь еще сердитее и грубее.
Это спровоцировало его вспомнить, что он несчастный ребенок, который растет без отца, а мать все время оставляет его ради чужого дяди. И ему сделалось себя невыносимо жалко. И от этой жалости к себе он начал вредничать. Мама была усталой, был поздний вечер и она только что вернулась со своей работы в вечерней школе. И от этой своей усталости и чувства вины перед ним она хотела побыстрей подавить его сопротивление и уложить спать. И когда она сказала ему, что, хочет он или нет, а будет жить у бабушки, что никуда он не денется, он сказал:
— А вот и денусь!
— И куда же ты денешься? — с издевкой в голосе поинтересовалась мама.
— Возьму и уйду из дома! — пригрозил он ей снова, как когда-то, когда она в наказание заперла его в квартире на ключ.
— Уходи! — согласилась мама. Он хлопнул дверью и ушел. На улице было темно и безлюдно. Сперва он шел медленно, оглядываясь назад в надежде, что мама опомнится, догонит его и вернет домой. Но мама, должно быть, точно так же ждала, что он далеко не уйдет, а одумается и сам вернется домой. Поэтому сначала он шел, не спеша, знакомыми улицами, но потом знакомые улицы кончились, и он пошел по незнакомым. Он свернул с одной незнакомой улицы на другую незнакомую улицу, и эта незнакомая улица, в свою очередь, привела его к ограде какого-то незнакомого необъятного парка. И чем дальше от дома он уходил, тем больше он шел со все возрастающей ожесточенной решимостью никогда домой больше не вернуться и поэтому ему почти не было страшно. Ночной воздух источал летнее тепло и он решил забраться в парк, чтобы посидеть там на парковой скамейке. Прутья ограды оказались достаточно широко расставленными, чтобы он, почти уже шестилетний мальчик, сумел просунуть между ними голову, а потом протиснуться всем телом.
Вначале непосредственно прилегающая к ограде часть парка была не по-парковому хаотичной. Он шел среди густо и беспорядочно растущих деревьев, и ему не попадались ни асфальтовые, ни гравиевые дорожки, ни парковые скамейки на них. Но потом он, наконец, выбрел на широкую асфальтовую дорожку, с противоположной стороны окаймляемую высокими стриженными кустами. Он пошел по этой асфальтовой широкой дорожке, но скамеек вдоль нее не было. И сколько бы он по этой дорожке ни шел, она тянулась, медленно загибаясь влево — внутрь парка, параллельно с высокой густой стеной деревьев, за которой кое-где просматривалась вдалеке парковая ограда.
Тогда он понял, что это, должно быть, кольцевая дорожка, опоясывающая весь парк и замыкающаяся на саму себя, и что сколько он ни будет по ней идти, он никуда не придет, а так и будет без конца идти по овальному периметру. Поэтому он свернул на первую же дорожку, перпендикулярную окольцовывающей парк. По ее обе стороны тоже росли высокие стриженные кусты. Но чем дальше он по этой перпендикулярной дорожке шел, тем кусты становились ниже, а на внутреннем пространстве образуемых ими каре стали появляться цветочные клумбы, пересекаемые розоватыми гравиевыми более узкими, чем асфальтовые, дорожками с кирпичным бордюром. И, наконец, он увидел невдалеке незнакомое белеющее здание. Ему уже попадались и скамейки, и еще не погашенные парковые фонари, и гипсовые скульптуры спортсменов и спортсменок. Но он уже забыл, что собирался сесть посидеть на одной из скамеек. Его вниманием завладело белое здание, казавшееся волшебным среди ночного парка. Ему захотелось узнать, что там. Он стал огибать его вдоль большой правильной круглой клумбы, на которой цветы были высажены так, чтобы из них составлялся разноцветный ковровый герб Советского Союза с лентами, колосьями, восходящим солнцем, с серпом и молотом на фоне земного шара и звездой между колосьями вверху. Обойдя клумбу так, чтобы герб развернулся к нему вертикально, начиная от носков его тапочек, он немного полюбовался им и направился к белому зданию. Но когда он подошел к его высоким ступенькам, он к своему удивлению обнаружил, что это было хорошо знакомое ему здание Дворца пионеров. Что он просто шел к нему с непривычной для себя стороны и поэтому сразу его не узнал. «Когда же здесь успели высадить такую красивую клумбу», — еще подумал он про себя.
Первым делом он отыскал глазами свою гипсовую пионерку в нише, которая все в той же неподвижной позе сосредоточенно читала книгу. Но помимо нее, напротив, на скамейке, на которой он недавно наблюдал за своим дедом, сидела в той же позе та же самая пионерка, только немного постарше («Наверно уже комсомолка», — подумал он), и тоже читала книгу. У живой комсомолки точно так же, как и у гипсовой пионерки, волосы были заплетены в толстую косу, такими же складками лежала на коленях юбка. И книга была той же толщины и даже как будто раскрыта на той же странице. Но если гипсовая пионерка оставалась неподвижной, то живая комсомолка подняла глаза от книги и просвечивающе посмотрела на него.
— А я тебя жду, — сказала она.
Он растерялся и не знал, что ответить.
— Я тебя уже здесь видела раньше, — продолжала она, — это ты забираешься в нишу и химическим карандашом пишешь в гипсовой книге. Почему ты написал «выигрывать плохо» и поставил восклицательный знак?
Но он не отвечал и даже не потому, что был смущен, что кто-то проник в его секрет, а потому что все смотрел на эту ожившую в виде комсомолки гипсовую пионерку и все никак не мог понять, если эта комсомолка совсем не та же самая, только слегка подросшая, гипсовая пионерка, то как можно было быть настолько похожей.
— Ты, наверно, дружишь с этой гипсовой пионеркой, — словно догадываясь о чем он думал, продолжала она, — значит ты знаешь секрет гипсовых статуй.
— Какой? — тут впервые отозвался он.
— Садись рядом, я тебе объясню.
Он сел рядом с ней на скамейку.
— Один мой университетский товарищ, — начала она, глядя на него сверху вниз, — рассказал мне, что у одного философа написано, что существует рай для кукол. А раз так, то это значит — всё, что любил хоть один какой-нибудь человек, становится живым. И если у кукол есть свой рай, то и для гипсовых статуй тоже должен быть свой рай, и чтобы попасть в него, им надо, чтобы их кто-нибудь любил...
Он ничего не понял, только подумал, что его мама комсомолка и не верит в рай, и грубо перебил:
— Комсомольцы не верят в Бога и ни в какой рай...
— В Бога — нет, а в рай — верят, — возразила она, и его устроила эта формулировка.
— И где же тогда этот рай для статуй? — заранее согласился он с ее предстоящим ответом.
Она задумалась. Ей в голову пришло, что в этом парке расставлено немало гипсовых статуй.
— Может этот парк и есть рай для статуй, по крайней мере один из его филиалов.
Ему понравился такой рай. Раньше он представлял себе рай как о нем рассказывала бабушка, как нечто недостижимое и неопределенное. А возможность существования такого конкретного реального достижимого рая — не так уж далеко от дома — была гораздо привлекательнее любых лишенных ощутимости абстракций.
— Пойдем, я покажу тебе какие еще статуи стоят в этом скульптурном раю, — предложила она.
Он согласился и встал. И вставая спросил:
— Ты что здесь делаешь?
— Сторожу. Вообще-то я учусь на филфаке, а через две ночи на третью сторожу Дворец пионеров. А ты почему гуляешь по ночам?
— Я ушел из дома.
— А родители знают?
Он кивнул. Они стали ходить от статуи к статуе, и если статуя была женской, она спрашивала его, нравится ли она ему или нет. А если статуя была мужской, она сама рассуждала вслух, мог ли похожий на статую человек понравиться ей или нет. Спортсмены ей не нравились.
— От них пахнет потом, — объясняла она.
Ему тоже не нравились одутловатые спортсменки в уродливых шароварах. Он стал думать, как же пахнет от него. Когда они гоняли в футбол во дворе с Вячеком и другими друзьями, от него тоже пахло потом, а так, обычно он ничем не пах.
— А как надо пахнуть? — поинтересовался он.
Она нагнулась над ним и понюхала его голову.
— Ты хорошо пахнешь, — успокоила она его, и ему это было приятно.
Она подвела его к бодро на марше застывшей жизнерадостной гипсовой паре — студентке и студенту с выпуклыми комсомольскими значками на груди. И опять студентка в платье с развевающейся широкой юбкой была поразительно похожа на нее саму и, одновременно, на повзрослевшую гипсовую пионерку. А студент был в широких брюках и рубашке с закатанными до локтей рукавами. И оба они несли книги под мышками.
— Когда ты вырастешь, ты будешь похож на него, — сказала она.
«Если он — это будущий гипсовый студент, а она — это бывшая гипсовая пионерка», — подумал он, — «то рай — это где можно будет быть любого возраста, какого только пожелаешь, и там она не будет больше старшего него». И он понял, почему им обоим нравятся статуи — потому что из-за возраста им нельзя нравиться друг другу. На этом статуи в парке кончились, и они повернули назад к белому фасаду Дворца пионеров.
— У тебя есть хобби? — спросила она его на обратном пути.
— Не-а, — ответил он после мгновенного замешательства, он не знал, что такое «хобби».
— Как? Совсем-совсем? Ну, ты чем-нибудь увлекаешься? Есть у тебя какое-нибудь любимое занятие?
Он задумался.
— Ну, например, ты любишь играть в шахматы? — она спросила про шахматы, потому что шахматы в результате многолетнего чемпионства Ботвинника сделались популярными среди мальчишек не меньше, чем футбол.
Он не знал, любит он играть в шахматы или нет. После импровизированного четырехдневного блицтурнира, закончившегося разгромом деда, он в шахматы больше не играл.
— Тогда, может быть, ты книжки читаешь? Откуда ты вычитал стихотворение Блока?
Но и книжек он тоже не читал кроме Маршака, Михалкова, Чуковского и большого формата «Евгения Онегина», которые вместе с ним прочла его бабушка. Одно из стихотворений Маршака она заставила его выучить наизусть, а из «Евгения Онегина» он запомнил черно-белую картинку, где фрачные фигуры расставлены на снежном дуэльном поле.
— Что же ты делаешь, когда остаешься один? — удивилась она.
Он подумал-подумал и ответил:
— Скучаю.
— Тебе нравится скучать?
Он кивнул головой.
— Первый раз вижу мальчика, которому нравится скучать. Значит твое хобби — скучать? А что ты делаешь, когда скучаешь?
Он стал вспоминать, что же он делает, когда остается один дома. И ничего не вспомнил, только какую-то пустоту. Белые крашеные стены и потолок, и широкие доски пола, которые мама для оригинальности придумала выкрасить в зеленый цвет. Когда на пол через окно падал солнечный свет, она с наивным восторгом спрашивала: «Правда наш пол похож на зеленую лужайку?» И тут он впервые подумал про маму.
— Мне надо домой, — сказал он.
— Ты сам найдешь дорогу?
Он неуверенно кивнул.
— Я бы тебя проводила, но я не могу отлучиться, я ведь на работе.
И опять он промолчал.
— Давай позвоним в милицию, — после неприятной паузы предложила она, — Они приедут за тобой и отвезут домой на милицейской машине.
И на это он неопределенно кивнул. Представление о милиционерах у него было двоякое. С одной стороны он читал книжку Михалкова о добром помощнике детей дяде Степе-милиционере и видел фильмы с заботливыми и проницательными милиционерами, с другой — он знал дядю Гришу, который тоже был милиционером и ударил его маму по лицу. Но его неопределенное согласие, выразившееся в неуверенном кивке, она поспешно предпочла посчитать безоговорочным. И как только они вернулись к Дворцу пионеров, она повела его в большой полутемный холл, где на вахтерском столике стоял телефон, и позвонила в милицию.
Пока она звонила, он рассматривал большой просторный вестибюль с мраморной широкой лестницей и множеством запертых дверей с табличками: «Моделирование», «ИЗО», «Лепка», «Шахматы», «Домоводство» и еще другими, которые он не успел прочесть, так как она кончила говорить по телефону, положила трубку и требовательно спросила: «Пошли?» Они снова вышли из холла на улицу и уселись на ту же парковую скамейку.
Пока они ждали милицейскую машину, ее неизвестно почему стали царапать в душе муки совести. Может потому, что он молчал, и ей казалось, что он думает, что она хочет поскорее отделаться от него. И она сказала:
— Давай будем переписываться, а? Ты что-нибудь пиши мне в гипсовую книгу, а я буду писать тебе. Договорились?
И на это он только согласно кивнул. Но она не хотела оставлять все это без продолжения, ее смущало его молчание и неожиданно она попросила:
— Ты научишь меня скучать?
Он не понял, что она от него хотела.
— В самом деле, мне очень надо. А то я совсем не умею. Ты что делаешь, когда остаешься один?
Он немного подумал и сказал, что ничего не делает.
— А я совсем не могу оставаться одна — не нахожу себе места. Как будто жизнь пропадает зря. Но все же ты что-то должен делать. Нельзя совсем ничего не делать. Может, ты думаешь или фантазируешь?
Он снова попробовал вспомнить, что же он делает, когда ничего не делает, и вспомнил только большую тягучую пустоту. Он не мог бы точно сказать, думает ли он или фантазирует, когда ничего не делает. Но в тех случаях, когда он отчетливо помнил, как о чем-нибудь думал или фантазировал, он совсем не скучал. А когда он в самом деле ничего не делал, он только и помнил пустоту. Но такую пустоту, когда не то, что бы ничего не было, наоборот, всё было: все знакомые до самых маленьких дырочек в штукатурке стены и потолок, зеленый мамин пол и он среди них, но сам он отсутствовал. Кроме того, ему совсем не требовалось для этого быть дома одному. Иногда он отсутствовал, когда все были дома. Все знали эту его способность и даже временами не на шутку раздражались на него, потому что приходилось по несколько раз обращаться к нему прежде, чем он очнется. Но особенно раздражало всех, когда, наконец, он приходил в себя, потому что тогда, вдобавок, он еще и переспрашивал, ведь он сначала реагировал не на само многократное обращение, а только на чей-нибудь настойчивый голос, и очнувшись, в первый момент, не сразу мог понять, что от него хотят или о чем спрашивают.
И он рассказал ей, как домашние сердятся или обидно подшучивают над этой его способностью.
— А для чего тебе это нужно? — спросила она.
— Чтобы не бояться, — ответил он.
— Чего не бояться?
— Что мама когда-нибудь умрет или что на бульваре хулиганы.
— Значит и я смогу не бояться, что жизнь пропадает зря? — спросила она.
Он кивнул.
— Правильно, — согласилась она, — я поняла. А то от скуки, когда не знаешь куда себя деть, наделаешь каких-нибудь глупостей. Знаешь, я тоже попробую так и напишу тебе в гипсовую книгу, что у меня получилось. А ты мне будешь писать туда всякие советы и таким образом учить меня скучать.
Он согласно кивнул. Тут на центральной аллее парка он увидел мягко шуршащий шинами едущий в их сторону милицейский «уазик», и немного испугался. У него похолодела спина и по ней пробежали мурашки. Машина остановилась у центрального входа во Дворец пионеров и из нее с пассажирской стороны вышел незнакомый штатский старичок, как впоследствии выяснилось, сторож парка, стороживший у главных ворот в зеленой деревянной будке. А уже с водительской стороны вышел милиционер во всей милицейской форме, который к его ужасу при более близком рассмотрении оказался хорошо ему знакомым дядей Гришей.
Но он совсем зря испугался дядю Гришу. В нем не только не было ничего мстительного за тот вечер, когда мама прогнала его, а даже словно и следа не было того дяди Гриши, который ударил маму по лицу, и даже, наоборот, с какой-то виноватой интонацией он очень тихо сказал:
— Ну, поехали, а то мама совсем себе места не находит.
И они поехали в отделение милиции, по дороге высадив у парковых ворот незнакомого штатского старичка. В отделение его ждала перенервничавшая мама. И на этой же самой милицейской машине дядя Гриша отвез их с мамой домой.
Tags: литпродукция
Subscribe

  • ДЕМОТИВАТОР

    Трудно заставить себя голосовать хрен знает за кого. Причём и в партии власти, и в оппозиции, как системной, так и несистемной. Демократия хороша в…

  • «МЫСЛЬ ИЗРЕЧЁННАЯ ЕСТЬ ЛОЖЬ»

    Мысль - это фокусировка на чем-то, концентрация внимания. Размышление происходит на основе этой фокусировки. Слова - это всего лишь способ что-то из…

  • ДОСОЗНАТЕЛЬНЫЙ ИСТОЧНИК ВОСПРИНИМАЕМОГО

    Предположим человек «придумал», как называть одни и те же объекты или проявления реальности. Одни называют море «морем», а другие «сии». Но само…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment