markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ХРЕСТОМАТИЯ ДЛЯ СТАТУЙ (продолжение)

В результате всех маминых поездок сначала в Таллин, а потом в Ленинград, он снова целый месяц, в основном, прожил у дедушки с бабушкой. Однажды от нечего делать он вспомнил о прозрачном и спросил у дедушки, есть ли Бог. Дедушка не знал, есть Бог или Его нет. Но когда он еще только родился, дедушка с бабушкой на всякий случай отнесли его в церковь и крестили. А мама крестить его в церковь не пошла и плакала, как будто его понесли туда убивать, потому что была комсомолка, и когда его принесли из церкви домой, тут же сняла с него крестильный крестик и не позволяла больше его на него надевать, и теперь этот крестик валялся среди старых пуговиц в красивой жестяной коробке с видом Кремля. И вот, чтобы он сам мог найти ответ — есть Бог или нет, дед решил сводить его в церковь. Но не в какую-нибудь музейную церковь, где все было отреставрировано и экскурсоводы водили экскурсии, а в настоящую, действующую.
И они отправились в церковь недалеко от вечерней школы, где его мама преподавала русский язык и литературу дядям и тетям старше себя, которые опрометчиво не закончили в свое время школы и вынуждены были пойти работать простыми рабочими, а теперь пытались наверстать упущенное. Днем эта школа была профтехучилищем, где тоже учились непослушные мальчики и девочки, торопившиеся раньше времени разделаться с учебой в школе, и тоже поэтому вынужденные кое-как обучаться какой-нибудь первой попавшейся рабочей специальности. Поэтому ему часто в назидательных целях говорили дома — не будешь себя хорошо вести, кончишь тем, что пойдешь учиться в ПТУ.
Церковь стояла сбоку от оживленного проспекта, в глубине квартала, начинавшегося за монументальной сферической облицованной государственным серым камнем доской почета, на которой вывешивали высокохудожественные фотопортреты самых выдающихся трудящихся всего города, большинство из которых составляли рабочие. Так что, получалось, быть выдающимся рабочим тоже было совсем не плохо. Но на этой доске не было ни одного из тех, кому преподавала его мама, хотя, скорее всего, некоторые из этих выдающихся рабочих, чьи высокохудожественные портреты взвешивались на престижнейшую в городе доску почета, и закончили когда-то какое-нибудь ПТУ, учебой в котором его пугали.
За городской доской почета стояло типовое здание Текстильного института. За ним еще дом и крошечный скверик, а в скверике стояла старинная краснокирпичная церковь с островерхой звонницей. Ее построили в семнадцатом веке посредине какой-нибудь позднее проглоченной городом слободы, и теперь она оказалась плотно обстроенной со всех сторон домами. И оттого, что не лезла на глаза, как большие парадные храмы, ее словно потеряли, и потому служба в ней продолжалась даже в самые атеистические годы и никогда не прерывалась.
Они с дедом вошли внутрь и запахло чем-то приятным и пряным, смешанным с запахом горячего расплавленного воска. Позже, когда священник стал обходить церковь с побрякивающем на цепях кадилом, он понял откуда вместе с дымом берется этот сладкий запах.
В церкви ему сразу понравилось, потому что, оказавшись внутри, он будто бы перенесся внутрь бабушкиного пирога с круглой дыркой посередине в промасленной пергаментной бумаге, который она вынимала из черной закопченной металлической формы, называвшейся «чудом». Запах внутри церкви напоминал ему пряный сдобный дух бабушкиного пирога, а покрытые сдобной охристой росписью стены были похожи на стенки пирога, покрытые промасленной пергаментной бумагой, которая, когда пирог вынимали из формы, с геометрической безукоризненностью плотно прилегала к боковым плоскостям и дну, сверху оставляя ему свободу принимать любые вздутые объемы, и впоследствии аккуратно отлеплялась. И потому церковь представилась ему когда-то давным-давно выпеченным и затвердевшим до полной каменности чудесным пирогом, что не только совпадало, но даже почему-то еще вдобавок и объясняло название бабушкиной закопченной чугунной формы для пирога — того самого «чуда».
В церкви было много старушек и они смотрели на него умильно, словно гладили по головке. Старушки казались очень добрыми и послушными до полной покорности, потому что, когда они, выстроившись в длинную очередь к священнику, подходили к нему по одной, он, поспрашивав их о чем-то конфиденциальным шепотом, накрывал каждую с головой полой своего длинного свисавшего с самой шеи расшитого передника, брал с пюпитра рядом с собой толстенную и тяжеленную книгу и клал поверх передника им на склоненные затылки. И вдруг словно забывал об очередной накрытой передником с книгой на голове терпеливо ожидающей старушке и, как в стихотворном монтаже на утреннике, — детском концерте, когда детей выстраивают в ряд и каждый ребенок по очереди выходит из строя и произносит свой заученный текст, — громко вступал между хором и отчетливым речитативом читавшихся дьяконом молитв.
Но его отношение к старушкам совершенно изменилось, когда дед взял его за руку и встал месте с ним в очередь со старушками к, должно быть, наиболее почитаемой в этой церкви иконе Божьей Матери в киоте под стеклом, к которой опять же в порядке неторопливой смиренной очереди верующие поднимались по трем ступенькам на небольшую балюстраду с фальшивыми перильцами, напоминавшую балкон Джульетты в балете «Ромео и Джульетта», который он видел у дедушки с бабушкой по телевизору с Галиной Улановой в партии Джульетты, чье имя бабушка произносила с культовым восторгом. Перед иконой старушки крестились и целовали стекло, оставляя на нем мутные следы. Время от времени другая старушка в синем халате, убиравшая в церкви, подходила и простирала стекло тряпкой, размазывая следы по всему стеклу. Глядя как неприятно менялись, искажаясь благоговением и переставая быть добрыми лица старушек перед иконой, он понял, что ни за что не станет при всех целовать стекла. Ему было стыдно за них, за то что они публично выставляют свои чувства напоказ. Тут он снова вспомнил балет «Ромео и Джульетта», потому что даже влюбленные целомудреннее этих неистовых старушек и забираются ото всех куда-нибудь в кусты, а не выставляют свою любовь всем на обозрение. И когда они подошли к иконе, дед тоже перекрестился и поцеловал стекло, а потом поднял его на руки и поднес его лицо к иконе, но он в последний момент отвернулся и только коснулся иконы щекой. Так что посещение церкви для него ничего окончательно не прояснило относительно существования Бога.
Tags: литпродукция
Subscribe

  • ТИХОЕ РОЖДЕСТВО

    в этом году тихое рождество без ликования. все-таки рождество должно идти до нового года. надо либо рождество переносить, либо новый год. я…

  • 2012

    С еще одной риской на шкале времени!

  • поздравление и память

    всех с новым годом! не всем удалось дожить до 2011-го. поздравляю всех выживших!!!

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments