markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ХРЕСТОМАТИЯ ДЛЯ СТАТУЙ (продолжение)

А когда он вдруг почему-то проснулся ночью, прозрачного уже не было, но в комнате кто-то был. Он разлепил щелочки склеившихся ото сна глаз и увидел, что мама сидела на его кровати и целовалась с дядей Гришей. А потом и они увидели, что он проснулся и смотрит на них. Им стало стыдно и они откинулись на спины и так лежали. Но тут и ему стало стыдно, что он это увидел. Он отвернулся лицом к спинке дивана и снова уснул, поэтому не слышал, как дядя Гриша встал и тихо, чтобы его не разбудить, ушел, а мама расстелила его кровать и на руках перенесла его в расстеленную постель, а потом постелила себе на диване и тоже легла.
Но развенчание напрасного на этом не кончилось. Не кончилось тогда, как и не кончилось никогда потом, а немедленно получило бурное развитие. Потому что он заранее знал, — и мама знала, но не хотела верить, — чем это кончится.
Легко обмануться тем, что на свете счастье находится в разобранном виде. В несоединимых вещах. Это запросто вводит в заблуждение. Поэтому пытаясь соединить несоединимые разрозненные части, люди разрываются сами и делают себе больно. Или кто-нибудь за них делает им больно.
Больно маме сделал дядя Гриша. Однажды, приблизительно месяц спустя, он почему-то стал стучать к ним в дверь, когда мама его совсем не ждала. Они вдвоем с мамой сидели на диване и рассматривали привезенную мамой из Ленинграда, куда ее на прошлой неделе на несколько дней увез «Зэ-эС», неожиданно без предупреждения приехавший в командировку из своего портового города Таллина, великолепно иллюстрированную книгу «Эрмитаж» с цветными репродукциями картин великих художников, о жизни которых мама попутно ему рассказывала, а картины с непонятными сюжетами поясняла, когда вдруг раздался этот требовательный стук в дверь. «Сиди здесь», — велела мама и вышла на кухню, дверь из которой и была дверью их квартиры, выкроенной в свою очередь из дореволюционной барской квартиры. Там она сначала спросила: «Кто там?», а узнав кто, не желала впускать этого все настойчивее стучавшего в дверь дядю Гришу.
Но он все не уходил и добился своего, потому что мама не хотела привлекать внимание и так Бог весть что сплетничающих о ней соседей. Трудно было сказать, была ли эта предосторожность оправданной и могла ли она сократить или как-то удержать в рамках соседские сплетни, или, наоборот, только подбрасывала дополнительный компромат бдительным соседям.
Впустив его, мама стала очень громким шепотом о чем-то интенсивно говорить с пришедшим зачем-то и почему-то неожиданно дядей Гришей на кухне, служившей в их выкроенной квартире одновременно прихожей, что-то обсуждать и даже по поводу чего-то спорить. Это длилось так долго, что он устал ждать, когда же мама кончит спорить там на кухне и вернется к нему. Но это все не кончалось и не кончалось. Тогда он тихонько подошел к двери из комнаты на кухню. Дверь была не совсем прикрыта. Но он от нетерпения приоткрыл ее еще шире, чтобы они увидели его и, может быть, тогда вспомнили о его существовании.
Но они были так разгорячены, между ними пробегали такие электрические токи, создававшие напряжение в тускло освещенном маломощной лампочкой объеме кухни, что они его долго не замечали. И когда, наконец, их спор дошел до такого апогея, что мама сказала тети-рахилиному племяннику: «У нас ничего не получится, я не могу быть с тобой. Пусть он на мне никогда не женится, но между тобой и мной все кончено. Уходи, это была ошибка. Ты — это ошибка", — этот физически избыточный отвратительный дядька ударил маму по лицу. Мама вспыхнула, из глаз ее полились слезы, и она растеряно посмотрела по сторонам, словно утопающий, ищущий за что бы ухватиться. И тут она увидела его в дверях, в ужасе смотрящего на то, как бьют по лицу его маму, и ухватилась за этот катастрофичный апокалипсический детский взгляд.
«Ребенок смотрит!» — взвизгнула она, — «Убирайся! Немедленно пошел вон!» И отвратительный дядя Гриша посмотрел и тоже увидел его в дверях. И тогда он понял, что это — всё, что он сотворил нечто непоправимое и ему тут делать больше нечего. И этот здоровенный дядька, как слепой, вылетел в дверь, ударившись плечом о содрогнувшийся косяк и не закрыв ее за собой. Тогда мама, расширив глаза, из которых катились слезы, и глотнув воздух, как задыхающийся или больной астмой, закрыла и заперла за ним дверь, потом села на стул и сжала ладонями виски.
«Иди в комнату, я сейчас приду, хорошо?» — сказала она ему. И он ушел в комнату и снова сел на диван за иллюстрированную книгу «Эрмитаж». И машинально перелистывая ее, он думал о том, что понимает, что случилось с мамой.
Пусть дядя Гриша не шел ни в какое сравнение с Зигфридом Соломоновичем или «Зэ-эСом», как его называла мама, и никогда не мог бы вызвать восхищения или мгновенно распространяющегося чувства влюбленности, но если жизнь все никак не задается, все никак не заладится, не складываются в ясную радостную картинку ее разрозненные кубики, и если очень долго на этого тети-рахилиного племянника смотреть, то по здравому рассудительному рассуждению в нем нельзя было обнаружить ничего отталкивающего, разве что чего-нибудь такого, чего при поверхностном осмотре обнаружить в нем было нельзя, а догадаться об этом, если и можно было бы, то не со стопроцентной уверенностью.
И вот мама, уставшая от того, что «Зэ-эС» женат, от отрывочных свиданий в тайне от его жены и детей, от всеобщего осуждения родных и знакомых или в лучшем случае жалости по отношению к ней — встречающейся с женатым человеком — подруг, а так же под давлением терпеливых однообразных ухаживаний тети-рахилиного племянника, решила сдаться и попробовать поступить разумно в надежде на то, что — «стерпится-слюбится». Тогда она собралась и, оставив его у дедушки с бабушкой, полетела в далекий прибалтийский город Таллин.
Там в одном из его многочисленных отдающих заграничной атмосферой уютных ресторанов у мамы с «Зэ-эСом» произошло объяснение. Мама сказала «Зэ-эСу», что хочет выйти замуж за тети-рахилиного племянника, что ей надоело быть одной, а ее сыну нужен отец. И тут случилось нечто для нее неожиданное, прекрасное и печальное одновременно. «Зэ-эс» заявил, что разведется с женой и двумя детьми, и женится на ней.
Неизвестно, сделал ли бы он это на самом деле. Ведь легко пообещать развестись, но трудно на самом деле развестись с женщиной, с которой живешь уже так много лет и нажил двоих детей. Но, с другой стороны, «Зэ-эС» был человек решительный. В войну он служил в военно-морской разведке и ходил за «языком» к фашистам в тыл, а для него с его именем-отчеством ходить к немцам в тыл было очень опасно, потому что известно, как они поступали с людьми вообще, а с людьми с таким именем-отчеством в особенности.
Мама очень хотела выйти замуж за «Зэ-эСа», она любила его всю жизнь, и он любил ее всю жизнь. Но тут она сделала глупость, а, может быть, она сделала вовсе не глупость, а совершенно чудесную вещь, — кто знает. Она сказала, что не хочет выходить за него замуж ценой несчастья других — его жены и его детей. Что на чужом несчастии не построишь собственного счастья. И что она выйдет замуж за племянника тети Рахили. Так печально закончился этот чудесный теплый летний вечер в замечательном прибалтийском ресторане. Потом, словно бы подчинившись неизбежному, «Зэ-эС» посадил маму на поезд и мама уехала домой.
А еще через неделю «Зэ-эС» передумал подчиняться, срочно вылетел в командировку из своего портового города Таллина, без предупреждения приехал к ним домой за мамой и увез ее в Ленинград. И вернувшись из Ленинграда, а, может быть, сразу, как только «Зэ-эС» приехал за ней, мама поняла, что все равно не сможет порвать с «Зэ-эСом», пусть даже они никогда не поженятся, и порвала с дядей Гришей.
Это-то и доказывало, что счастье не может состоять из разрозненных в жизни вещей. Что это только кажется, что будь «Зэ-эС» неженат или дядя Гриша способен внушить к себе любовь, как это способен «Зэ-эС», и получилось бы счастье. Что если б можно было взять от «Зэ-эСа» чувство, а от дяди Гриши его вакантность, и мамина жизнь сложилась бы. Что мама располагала всеми этими двумя необходимыми для счастья слагаемыми компонентами в отдельности, поделенными между «Зэ-эСом» и дядей Гришей. И вот только сумей она их как-нибудь склеить, совместить, соединить, и все было бы в ее жизни как надо. Но в том то и дело, что для счастья требуются не компоненты, а люди. А значит счастье — это что-то совсем другое, не имеющее компонентов, целое, пусть даже с обязательно прилагающимися к нему некоторыми неудобствами. В мамином случае это неудобство — женатость «Зэ-эСа», а в чьем-то чужом случае какой-то другой женщины, а не мамы, — это посредственность дяди Гриши. Каждый выбирает свое счастье и свои связанные с ним неудобства. А вот попытка как-то от этих неудобств избавиться, преодолеть их вовсе — вот это уже настоящее несчастье.
Tags: литпродукция
Subscribe

  • СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП

    Первые опубликованные стихи у меня появились в 1987-м. Напечататься, перейти из разряда непечатных в печатные – тогда это казалось чем-то этапным.…

  • БЕСЦЕЛЬНОСТЬ СМЫСЛА

    Если бояться конечности жизни, лучше вообще в неё не ввязываться. Нашего согласия, правда, не спрашивают. Бабах, и однажды обнаруживаешь себя…

  • БОГ СТИРАЛЬНОЙ МАШИНЫ

    Объяснимое - это утилитарное. Оно нам требуется, когда нужно решить ограниченную задачу. Например, нам нужно руководство к пользованию стиральной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments