markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ХРЕСТОМАТИЯ ДЛЯ СТАТУЙ (продолжение)

Это был первый и последний раз, когда он слышал, как дедушка поднял на кого-то голос. Тем более, он никогда прежде не видел, чтобы дедушка ударил кого-нибудь по лицу. Обычно он разговаривал очень тихо и очень мало.
Он приходил с работы, умывался, переодевался в чистую белую рубашку и костюм, и садился в кресло читать газету. Другие мужчины обычно одевали костюм, когда к ним приходили гости или они сами шли в гости, а дома, когда никого посторонних не было, носили вытянутые на коленях треники и замызганные домашние фуфайки, а в жару ходили просто в мятых синих сатиновых трусах и майках-сетках. Так поступал вячекин папа, даже когда они с Вячеком играли в какую-нибудь игру у Вячека дома и мама могла забежать за ним сюда в любую минуту, чтобы позвать домой.
Его дедушка был красавец и бабушка с детства была в него влюблена. И даже когда ее обожаемый старший брат давным-давно, вскоре после революции, уехал жить заграницу в Париж, она ради дедушки никуда не уехала, а вышла за него замуж. По этой причине после длительной перерыва в самое последнее время ей стали приходить письма из Парижа в нестандартных загадочной промокашечной голубизны конвертах. А однажды бабушке пришло письмо с изумительными тропическими марками с Кубы. Письмо было от бабушкиного поклонника, который тоже любил ее с детства, а когда бабушка вышла замуж за дедушку, уехал заграницу вместе с ее братом и, в конце концов, оказался на Кубе. Многие годы о нем ничего не было известно. В неожиданно полученном теперь от него письме он писал бабушке, что так никогда и не женился и что на Кубе у него свои отели. Но почти сразу же, как пришло это письмо, бородатые импозантные красавцы, своей экзотически энергичной южной красотой в чем-то противоположные его флегматично блеклому красавцу-деду, называвшиеся по-кубински «барбудас», устроили на Кубе революцию, и больше писем от бабушкиного поклонника не приходило. Но когда пришло это единственное письмо, дедушка заревновал бабушку и молча дулся целую неделю.
Дедушка был небольшого роста и чрезвычайно пропорционального телосложения, поэтому в костюме он внешне обманчиво выглядел несколько хлипковато. Но в действительности он обладал невероятной по своим габаритам физической силой. Когда они с дедом вместе купались, он находил на нем все те же самые рельефно выпирающие мышцы, что и у греческих скульптур в Музее изобразительных искусств или на фотографиях из книжки Куна «Мифы и легенды Древней Греции». В молодости дед работал молотобойцем в кузнице своего отца. Потом он стал слесарем-сборщиком самого высокого разряда. Про него в семье говорили, что он никогда не хотел учиться, в отличие от бабушки, которой после революции учиться не разрешили, так как она была дочерью миллионера и пораженкой в правах. Поэтому она стала самоучкой и решала самые сложные задачки по алгебре и тригонометрии за своих дочерей — маму и Шурку, когда те учились в старших классах, так как у них наблюдался явно выраженный врожденный гуманитарный вывих, и, по выражению бабушки, они страдали математическим кретинизмом, что, впрочем, не помешало его маме закончить школу с медалью. Правда, на работу бабушку все равно нигде не брали, и он даже помнил, как бабушка работала уборщицей в продуктовом магазине.
Но он не сосредотачивался на всех этих нюансах житейских обстоятельств своей семьи. Они казались ему слишком объективными, чтобы в них вникать. Какими-то не свойственными их семье, а примитивными и общеупотребительными, навязанными извне временем и пространством. Словно взрослых когда-то усадили играть в шашки за шахматную доску, предварительно высыпав из нее фигуры для более сложной игры и отодвинув их в сторону по житейским упрощенческим соображениям. Поэтому эта игра казалась ему слишком очевидной, а они слишком слабыми игроками. И это подтвердилось в самое ближайшее время.
Дед решил научить его играть в шахматы. Он пришел вечером с работы с новенькой только что купленной шахматной доской. Искупавшись, переодевшись и поужинав, вместо того, чтобы сесть в кресло читать очередную газету, дед позвал его, расставил фигуры на доске и показал, как они ходят. И они стали играть.
В первый вечер он быстро проиграл деду множество партий. К концу второго вечера из такого же множества быстро разыгрываемых партий он неожиданно выиграл две. На третий вечер количество выигранных и проигранных было приблизительно равным. А на четвертый день он деда переиграл.
Было видно, что деда весьма удручает такое стремительное поражение. Но если трезво оценивать сложившуюся ситуацию, то в ней не было ничего удивительного, потому что на самом деле дед был никаким игроком. Он знал, как расставляются фигуры, как они ходят, знал некоторые самые примитивные комбинации, например, такие, какие ведут к так называемому «детскому мату», вот, пожалуй, и все. То есть в действительности они находились практически приблизительно на одном уровне теоретической подготовки, а, точнее, она у них обоих просто-напросто отсутствовала. И поскольку собственные аналитические способности деда не шли ни в какое сравнение с детскими потенциально еще ничем особенно не отягощенными мозгами, — дедовского эфемерного теоретического багажа хватило как раз, чтобы обеспечить ему преимущество ровно на два первых дня. А уж через неделю дед не мог выиграть просто ни одной партии. Он заметно расстроился и даже чуть-чуть надулся.
Но в победе над дедом его удивило не столько быстрое достижение им положительного результата, сколько то, что его положительность быстро утратила для него всяческий смысл. Проигрывая деду, он хоть и испытывал некоторую обиду, она, тем не менее, не шла ни в какое сравнение с жалостливым сочувствием деду и ранящей обидой за него, когда, начав выигрывать, он, в конце концов, его беспросветно, не оставляя деду ни малейшей надежды, вчистую переиграл, чем ощутимо огорчил. Из-за этого победа не принесла ему практически никакой радости. Разве только чуть-чуть в самом начале. Но она совершенно обесценивалась поражением противника. Тем более, что этим «противником» был его дед. Так что под конец он даже несколько раз незаметно поддался, от чего тоже испытывал тайный стыд, ведь его жалость была унизительной для деда, если бы тот ее случайно разгадал. Поэтому в дальнейшем он отнекивался на предложение деда поиграть в шахматы и больше с ним в шахматы никогда не играл.
Tags: литпродукция
Subscribe

  • РОМАН В ОДНО СЛОВО

    Сейчас мы имеем дело с имитационной культурой, т.е. с такой культурой, которая не сообщает нам ничего принципиального иного, чем предшествующая, не…

  • СКЛАДЫВЫЮЩАЯСЯ САМА СОБОЙ

    Я не умею извлекать выгоду. Как только пытаюсь изловчиться и извлечь её, ничего не выходит или выходит так, чтоб лучше вообще ничего не выходило. Но…

  • БЛУЖДАНИЕ ПРОТИВ ПРИБЫТИЯ

    Очень часто, не пользуясь картами, я пытаюсь добрать в незнакомое место. На это уходит гораздо больше времени, чем если бы я пользовался картой. Но,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments