markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

КРИТИКА КРИТИКИ. СМЕЩЕНИЕ КООРДИНАТ

Вслед за Богом и автором умер критик. После смерти первых двух можно было не особенно париться из-за третьего. Но и о его кончине продолжают ходить противоречивые слухи. Хотя, казалось бы, все и так очевидно. Положим, без Бога критик еще мог бы выжить, поскольку сам по себе является «безбожным» по определению. Но без автора никак. Пусть тот будет даже безлично коллективным или корпоративным. И если заговорили о смерти критика, то, скорее всего, тоска по автору стала совсем уж невыносимой. А там и до Бога недалеко. Но причем тогда:

«...нет критики. А откуда бы ей взяться, спрашивается, если всякое высказывание, проходя через редактирование – журнальное или тусовочное – безнадежно обезвкушивается? Все эти блюстители формы, ревнители жанра – как они заколебали! К черту их, к черту внутреннего цензора!»

Вот незадача, где же тогда писать критику, как не в контексте журналов и тусовок? Как это представляет себе Александр Житенев, автор статьи «Ер, еры, ерь: раздраженные ночные записи»:
http://promegalit.ru/publics.php?id=1549&PHPSESSID=c5511e000c5fe921a58357fdfee96612,
откуда и взят процитированный выше пламенный призыв?

Да, действительно, в журналах и тусовках полно носителей стереотипов и узко эгоистичной политики. Но где их нет. Так неужели критику надо выйти в открытый космос? А иначе как осуществить радикальное требование, выдвинутое в этой же статье: «Критическое высказывание должно быть безоглядным»?

Похоже, сейчас мы имеем дело с повсеместной жаждой радикализма – мусульманского, фундаменталистского, националистического, либерального, экологического, здравоохранительного и вот теперь – критического. Автор статьи прямо-таки спиритуалистически взывает к почившему критику, заклиная его снова стать «аццким сотоной». И похоже, это радикализм ради радикализма – «критика вдохновляется нетерпимостью» и этим все сказано.

Александр Житенев не заморачивается, что «нервом» критики им затем объявляется «эстетическая уязвленность». А эстетическое как раз целиком и полностью формируется в журналах и тусовках.

Известна, конечно, безнадежно старомодная тоска по отвлеченной идеальной красоте, свидетельствующей о гормональных нарушениях функций организма. Впрочем, и она в свое время тоже получила эстетическое оформление в журналах и тусовках. Но ее адепты неустанно декларировали ее неземное происхождение.

Предположим, она и есть искомое критики. Как же тогда пробиться к ней, как избавиться от свойственного нам всем при жизни земного и соприкоснуться с неземным? Только и остается либо опять-таки выйти в открытый космос, либо по-самурайски совершить публичное ритуальное самоубийство.

Но в открытом космосе критика не нужна. Так неужели единственное достойное предназначение критики – это способствовать росту числа самоубийств? Вот уж воистину демоническое предназначение. И неудивительно, что именно к демонизму апеллирует Александр Житенев:

«Я редко узнаю себя в современной лирике: то ли она недостаточно демонична, то ли я не слишком человечен».

Не стану задерживаться на том, что эстетизированный демонизм довольно уныл, как и всякое стенание о чем-то недостижимом. Это не предмет спора, а факт психосоматики той или иной личности, ее стрессоустойчивости и характера ее рефлективности. Кто-то, соприкасаясь с неустраивающими его явлениями действительности, впадает в неистовство, а кто-то отправляется суп есть. Оставим все это психоанализу.

Тем более автор статьи не производит впечатления человека неуравновешенного, впадающего в истерику от малейшего несоответствия реальности его ожиданиям. Наоборот, похоже, мы имеем дело с довольно зрячим, содержательно мыслящим, отчетливо контролирующим себя и свое письмо литератором. Вряд ли стоит серьезно принимать в расчет его кокетливое заигрывание со словом «шизофрения». Так что демонизм кажется здесь явным перебором. И зачем он понадобился, для чего:

«В поэзии в сухой осадок выпали, с одной стороны, «ощущаемость» (и тяготение к завоеванию медийной среды), с другой, – «интеллектуализм» (и опосредованность реакции как культурная норма). Стремление к «самособиранию» человека сделало неизбежным возвращение эмоциональности. Но чувство требует глубины, складчатости, фактуры. Этого-то и недостает».

Ну выпали – и выпали. Пусть себе так и остаются. Они и раньше никогда особенно не ладили друг с другом. Хотя медийность до сих пор постоянно с опаской и недоверием оглядывается на интеллектуализм. А без «опосредованности реакции как культурной нормы» вообще никогда не случится никакой «ощущаемости».

И подразумевает ли «самособирание» человека их совмещение? Например, у человека есть отдельно правый и отдельно левый глаз. Неужели их необходимо совместить и превратить человека в одноглазого циклопа? К тому же «глубина, складчатость, фактура» чувствования вряд ли будут способствовать интеграции в медийность, скорее уж неодобрительно упомянутая автором статьи «несложность души». Массовое, очевидное многим – это всегда обязательно упрощение и редукция.

Несовместимость медийности и интеллектуализма, если ее к тому же демонизировать, вполне сойдет за взыскуемую Александром Житеневым «трещину, проходящую через сердце поэта». За вполне себе достойный «конфликт с миром и с самим собой». В таком случае ее надо холить и лелеять. Но стоит ли из-за нее впадать в крайности. Александр Македонский, конечно, герой, но зачем же стулья ломать.

Не надо обманываться, никакой демонизм не насытится «возвращением эмоциональности», освоением «сантимента как новой формообразующей величины». Тут можно обратить к автору статьи им самим заданный вопрос: «Кого может напугать демонизм, рожденный в недрах стиля – выхолощенный, кастрированный?» Что прямо противоречит им же заявленной модальности: «Редактирование из феномена идеологического и куртуазного должно стать феноменом стилевым». Демонизму мало любого стилизма. Он всегда жаждет социального радикализма.

И легко можно понять, что его провоцирует и подпитывает в литературной критике в частности, и во всей литературатуе в целом. Всех так или иначе вовлеченных в литературную деятельность не может не уязвлять ее социальная неустроенность. И вопрос не только в деньгах, а в выпадении литературы из социального фокуса. Но тут мало кто принимает в расчет вопиющую неустроенность самого социального.

Социальное перестает быть для нас достаточно авторитетным. Давно уже никто не хочет признавать освященной Богом власти царей. И даже всенародно избранные лидеры нации, еще не успев вкусить плодов добытой политтехнологиями победы, сразу же начинают вызывать усиливающуюся всеобщую идиосинкразию. Никто больше не хочет мириться с властным и имущественным неравенством.

Социальное расслоение больше не в состоянии нас примирить. Иллюзии конвенциональности окончательно рассеяны. Мы вступаем в пост-социальную эпоху. Социальное заканчивается, как когда-то очень давно закончилось предшествовавшее ему первобытно-общинное. И заканчивается оно как раз в силу того социального радикализма, который достиг своего пика в первой половине ХХ века. На этом радикализме и подорвалось социальное. С его помощью не удалось достичь ничего, кроме еще большего социального зла, мировых войн и откровенного живодерства. И его результатом стало невиданное крушение всех благих надежд, возлагаемых на социально благолепное устройство мира.

Теперь уже как Божий день ясно, что нам никогда не избавиться от неудовлетворенности социальным с его неистребимой круговой порукой и неравномерным распределением совокупного богатства. Сохраняя социальную стратификацию, мы больше не связываем с самим социальным никаких особых ожиданий. Т.е. воспринимаем его как данность. Как необходимость дышать воздухом. С ним ничего не поделаешь, никуда от него не денешься и счастья на нем не построишь. А несчастье – легко.

Но обессилившее социальное оставило нам в наследство свой радикализм. Радикализм – это незаконорожденное дитя социального. Когда-то социальный радикализм представлялся в определенной мере оправданным. В сравнительно недавние времена «свобода» не была абстрактным понятием, легко доводимым до собственной противоположности. Она была чем-то весьма конкретным, предметным.

Меньше 150 лет назад у нас в стране один человек мог быть собственностью другого. И даже не один, а сотни и тысячи душ. Всего 22 года назад подавляющее большинство граждан нашей страны было лишено прав свободного проживания на территории собственной страны и выезда заграницу. Еще 50 лет назад в мире было полно колоний, управлявшихся представителями иностранных держав. И никто из власть предержащих никогда добровольно не спешил отказываться в пользу других от существующего статуса-кво. Вот почему временами становилось очевидным, что именно требует радикального вмешательства.

Но приложимость социального радикализма к чему бы то ни было сегодня довольно проблематична. Мир заметно изменился. Сегодня уже нельзя надежно отличить борца за свободу от террориста и радикального исламиста, а интервенции от маленькой освободительной войны. Сегодня лорд Байрон уже не мог бы вызвать всеобщего одобрения и волны воодушевления, отправившись вместо Греции, скажем, в Ирак или Палестину. Разве что в Дарфуре он еще мог бы попытаться воплотить образ романтического героя. Хотя и там героическое приобрело весьма заземленные черты, будучи ограниченным медицинской помощью и поставками продовольствия.

Т.е. поля деятельности для романтического героя больше нет. Прежде всего потому, что романтизм стал безнадежно плсоким по отношению к вызовам нашего времени. Он еще сохраняет некоторую актуальность для голливудских блокбастеров, из последних сил реанимирующих его с помощью изощренных спецэффектов. Потому что тут требуется экшн. На «принципиальной бессобытийности», «жизни без драматургии» спецэффектов не построишь. Но, похоже, и они больше уже не в состоянии заслонить собой несостоятельность романтической фабулы. Что и продемонстрировал нам пресловутый «Аватар».

Поэтому радикализм ведет нас назад в будущее. И Александр Житенев заглядывает в него даже не сквозь призму романтизма, а сквозь еще более архаичный сентиментализм, где «сантимент» как раз и был «формообразующей величиной».

И понятно, почему. Сентиментализм, романтизм, реализм, авангард, модерн, постмодерн – вот этапы большого пути литературы, траектория ее выдвижения в центр всеобщего внимания с последующим выпадением из него. И когда наши молодые современники пытаются представить себе, как должны быть решены проблемы сегодняшней литературы, они, не имея других примеров для подражания, оглядываются назад, на прежнее величие, и под него подгоняют свои ответы на сегодняшние вопросы.

Вот откуда берутся подобного рода диагнозы: «острый дефицит личностного начала», «артистизм, не помноженный ни на какую идею», неумение «жечь и разбивать свои создания». Можно было бы добавить «глаголом жечь сердца людей». Или просто «жечь».

И во многом с оценками, данными Александром Житеневым, нельзя не согласиться. Сомнительными кажутся только прописанные им рецепты выздоровления. Вряд ли можно оживить интерес к литературе, пытаясь реанимировать социальный труп:

«...есть большое подозрение, что социальная ненависть в действительности его (имярек) не вдохновляет. Нет сарказма, нет мизантропии».

А вот вообще в духе обличительной риторики преследования врагов народа:

«неясно, чью же все-таки позицию поэт выражает».

В психоанализе известно навязчивое состояние, которое определяется как «отыгрывание». Когда некто из раза в раз стремится повторить один и тот же сценарий, который однажды получил для него неудачное развитие. Снова попасть в его бифуркационную точку, чтобы в момент двоения возможностей на этот раз совершить действие в правильном направлении и заставить события пойти по благоприятному для себя сценарию. И каждый раз в бифуркационной точке по той или иной причине события складываются таким образом, что сценарий снова и снова развивается неблагоприятным для одержимого «отыгрыванием» образом.

Это проблема всей современной критики в целом. И не только критики, а большей части нашего общества, которое воспринимает те или иные сценарии, по которым развивались события недавнего времени, как однозначно неблагоприятные. И вот заключительный пассаж статьи Александра Житенева в полной мере может служить иллюстрацией «отыгрывания» в плане литературы:

«Начиная с авангарда, сфера переживания стала рассматриваться как сфера моделирования «аттракциона», рационального программирования читательской или зрительской реакции. Движение в сторону «дегуманизации искусства» своим следствием имело компрометацию чувствительности, отказ рассматривать ее как сферу эстетически «подлинного». На момент перехода от модернизма к постмодернизму эта проблема осложнилась новым видением субъектности. Недоверие к субъекту переросло в идею, что субъект есть явление, зависимое от дискурсивных структур разного происхождения. Образ человека распался, а тем самым было поставлено под вопрос традиционное представление об искусстве как сфере фокусировки и кристаллизации эмоций».

Суть этого пассажа можно пересказать следующим образом. Сначало все шло хорошо. Сентиментализм, романтизм, реализм. Толстой с Достоевским. Писатели на равных с царями. Всемирная слава и высокие гонорары. А потом бац, и случилась поломка, все испортилось. Начался авангард, дегуманизация искусства и дискредитация субъекта. И цари, и слава, и даже высокие гонорары – все было поставлено под сомнение. Хотя по инерции некоторое время все еще продолжало сохранять видимость благополучия. Царей, правда, уже не стало. Но, слава Богу, образовались тоталитарные режимы, продолжавшие подпитывать интерес к литературе. И писатели даже стали чуть ли ни единоличными властителями человеческих дум. И гонорары еще были достаточно солидными. И всякого рода медийность перед ними лебезила. Но все уже пошло неуклонно на спад. Разного рода дискурсивные практики неуклонно разрушали образ человека. А потрясения конца прошлого века окончательно добили литературу.

Так какое решение напрашивается само собой? Правильно, вернемся назад и повторим все сначала, чтобы в критический момент поступить как надо и не совершить сделанной в прошлом ошибки. Для этого воскресим высокопарную чувствительность и возвратимся к сентиментализму, пройдем стадию романтизма, дойдем до реализма, а авангарду, модернизму, постмодерну и связанной с ними дегуманизации искусства ходу не дадим. И навсегда останемся демиургами этого мира и инженерами человеческих душ.

И это уже диагноз. Навязчивая идея, которая определяется как «отыгрывание». Диагноз не только современной критике или современной литературе, но и всему нашему времени.

Потому что каким бы очевидным такое решение ни представлялось, ничего не выйдет. Мы уже ввергнуты в новую сетку координат. Нам пока еще трудно отслеживать ее параметры. Нам всем – авторам, читателям, критикам. Но жить нам придется теперь в параметрах этой сетки. К прежней системе координат возврата нет.

Вдобавок, в отличие от прежних времен нам заведомо известно, что это подвижные координаты. Они постоянно смещаются, поскольку окружающий нас мир и мы сами находимся в состоянии непрерывной изменчивости. А значит, нам никогда не создать надежной долговременной концепции и базирующейся на ней отчужденной системы ценностей.

И потому наиболее актуальная задача современной критики в том, чтобы дать себе отчет, не продиктованы ли предъявлемые ею современным авторам претенезии навязчивой идеей «отыгрывания», а недостатки их письма – не обманчивая ли это игра непривычного для нас непрерывного смещения координат.
Tags: литпроизводство
Subscribe

  • СУЩЕСТВОВАНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕГО

    Существующее не требует понимания. Оно существует независимо от того, понимаете вы это или нет. Понимаю это я или нет. Никакие критерии не обеспечат…

  • ГЛУПЕЕ БАНДЮКОВ

    Не нужно никаких критериев для определения существующего. Если вы можете не считаться с тем, что я считаю существующим, не считайтесь. Если оно само,…

  • ЗНАТЬ И СУЩЕСТВОВАТЬ

    Нет никакой проблемы определить существующее более или менее достоверное. Но знать его досконально - вот непреодолимая задача. Знать и существовать…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments