markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ДОМ С МЕМОРИАЛЬНОЙ ДОСКОЙ (1983г.)

5. ПЕЙЗАЖИ ЗА ЗАВТРАКОМ

Они сидели и завтракали. А вокруг них приводили в движение свои неисчислимые детали гигантский механизм. И сами они были его деталями, а их завтрак - одной из его бесконечных функций. Смешно. Нужно ли было затевать такое количество войн и злодейств только для того, чтобы они сегодня вот так беззастенчиво сидели и завтракали внутри окружавшего их грозного устройства жизни.
Они мало что знали о себе. Но вся эта необозримая машина мира была им понятна, хотя они вряд ли могли в ней хоть что-нибудь объяснить.
Если их что-то интересовало, то только они сами. В окружающих они искали себя. Ведь люди - зеркала. Заглядываешь в одного - и нравишься себе. Заглядываешь в другого - и терпеть себя не можешь. Поэтому они привыкли смотреть друг в друга и видеть себя в соответствии со своим жизненным опытом. Это не спасало их от разочарований, но каждый раз, вглядываясь пристальней, они избавлялись от беспощадно терроризировавших их благоприобретенных иллюзий.
Так мы и выбираем живущих с нами людей. Мы заглядываем в них и если видим там себя адекватными своему опыту - то уже не можем отойти от зеркала. И зеркало не покидает нас - такие отношения симметричны. Ведь чтобы узнать себя в ком-то, нужно чтобы и он в тебе разглядел себя. Этот способ безошибочен. Но стоит только польститься на свое приукрашенное отражение, и твоя жизнь станет изнуряющим кошмаром.
Вот почему они терпеливо всматривались друг в друга. Этот и другие секреты достались им ни за что и в вечное пользование.

Зеркала питаются изображениями. Съешь этот натюрморт. Он выполнен в технике коллажа. Еда вклеена в многофигурную композицию из фарфора. И только вилка и нож - настоящие. В их отполированных гранях смонтированы портреты завтракающих.

Жизнь из одних четвергов. Так живут океаны. Сюда доплескивается Атлантический, долетают птицы с Фолклендских островов, тянутся облака от самой Гренландии. Их жизнь - это текст. А текст - это единственная объективная реальность.
Он знал в себе врожденное чувство текста. Он знал, что оно может быть только врожденным. Он проверял это. Когда-то давно, когда дни недели еще чередовались, а их дочка еще не умела говорить, он читал ей перед сном свои стихи - и она улыбалась и засыпала.
Однажды он услышал, как она сама сочиняет. Когда он, крадучись, чтобы не разбудить дочь, вошел в комнату, она давно уже не спала. Лежа на спине, она смотрела в окно уходящим далеко за пределы перспективы взглядом, от чего перспектива переворачивалась и целиком отражалась в ее просторных голубых глазах. Не очень громко, но достаточно внятно девочка читала стихи собственного сочинения. В них еще не было слов, по крайней мере таких, о которых ему было бы известно, что они значат. Но был ритм и была рифма. Эти стихи можно было даже записать.

Ты не видишь, дождь смыл все пейзажи с окон, размыл город, и теперь вокруг нас ровное и скучное пространство. Дождь идет даже у нас в ванной. А помнишь, как в позапрошлом году у нас в гостиной на Новый год выпал снег. Той же зимой из кабинета в столовую промчался скорый поезд. Я не понимаю, откуда взялись рельсы, но они там до сих пор, и я каждый раз спотыкаюсь, когда подхожу к книжному шкафу - никак не привыкну к ним. Ближе к зиме начинает дуть из картин. У пишущей машинки от холода сводит суставы и лампочка на письменном столе по ночам покрываются инеем.
Хорошо, что больше незачем смотреть в окно. Это мне мешало. А ведь я ехал в том поезде. Через кабинет в столовую, а потом мы вылетели из тоннеля на подавляющий простор зимнего пейзажа. Мы промчались по родной стране из края в край, и по пути нам из земли вырастали все церкви когда-либо построенные здесь, даже если потом они были разрушены до основания. Долгими вечерами мы успевали заглянуть в каждое окно проносившихся мимо нас деревень. В их освещенных квадратах, как пантомима, наскоро разыгрывалась чья-нибудь неповторимо банальная судьба. Со всех сторон их, как вата, обложила зима. Зима - это синоним моей родины.
Проводница приносила чай. Приходили поболтать попутчики - все больше знакомые. Садились играть в преферанс. Я ехал в купе. А со мной в зеркале на двери тот, что подсматривал за нами из зеркала в прихожей. Когда он надоедал мне, я задвигал его вместе с дверью в полую стенку купе. Пусть дверь у меня открыта - сидишь на виду у всех проходящих по коридору - только бы не видеть его физиологичную физиономию.
Мне надоели его жалобы. Он все мне рассказывал о какой-то женщине, с которой жил и которая была отражением той женщины, которую он оставил по эту сторону зеркала. Она была во всем как настоящая, только не могла распорядиться своей жизнью независимо от той женщины, чьи отражением она была. Дошло до того, что однажды она взяла и кухонным ножом перерезала себе вены, но кровь у нее не пошла. Она стояла посреди кухни и плакала.
- Видишь, даже кровь у меня не идет.
- Ты живая. У тебя волосы пахнут разогретым в жару лугом, у тебя теплая кожа, ты дышишь и даже плачешь настоящими солеными слезами. Ты не можешь распорядиться своей жизнью и смертью, но разве кто-нибудь ими и в самом деле распоряжается. Или болезни, разве мы болеем или выздоравливаем по собственному усмотрению.
- Но почему ты настоящий, а я только отражение?
- Разве это мое счастье? Эта свобода выбора между добром и злом - может быть, я почти готов от нее отречься. Ведь в самом деле, так хорошо пребывать в неведении, ни в чем не сомневаться. Иметь мнение. Быть уверенным в своей правоте, в своем праве на что бы то ни было.

Поезд мчится, а он сидит себе, задвинутый в стену. Плевал я на него с его душещипательными историями. Но вот железнодорожная насыпь посреди кабинета - я боюсь, что в задумчивости попаду однажды под поезд прямо у себя в кабинете. Пожалуй, такая смерть будет считаться самоубийством.
Итак, он все таки ушел жить в зеркало. Поменял шило на мыло. От самоусовершенствования перешел к хватанию всего, что попадется под руку. Активность - свойство мещанства. Интеллигент всегда беспомощная и пассивная букашка, которую прокалывает иглой любознательный садист - тот и другой в одном лице.
От чего он сделал этот шаг, за который придется расплачиваться всю жизнь, пока полностью, до последнего витка не размотается спираль его принудительной души? С чего эти крайности. Всему причиной подслушанный им обрывок диалога между его женой и одним их общим знакомым.
Он как раз собирался вылезти из зеркала в прихожей. Все это - его проклятая способность исчезать по ту сторону зеркала. Она свалилась на него, как забулдыжное пьянство. Он уходил в зеркало и пропадал там месяцами. Жена не говорила ничего. Только он видел, как в ней росло внутреннее напряжение, и когда она входила в комнату, его било, как током. Это его подстегивало, и он еще на несколько дней убегал в зеркало. Такие конфликты из разряда тех, чье разрешение никому не приносит облегчения.
Он выглянул из зеркала и увидел их, они его не видели. Говорила в основном она.

- ...среди небрито поглядывающих граждан и нечленораздельно помалкивающих товарищей каждое утро я езжу в метро, везущем еще не примирившихся с бодрствованием людей, погруженная в саму себя, в пальто, извиняющемся перед каждым своим отражением, с погашенными глазами. Выхожу на станции метро "Студенческая" так, словно оставила себя на сидении, как сверток, и теперь придется справляться о себе в столе находок. Иду, обреченная жить сегодня, завтра, послезавтра и еще несколько десятков лет. Подхожу к кирпичному зданию школы характерной архитектуры, вызывающей подташнивание. При входе в вестибюль, слева, в отгороженном фанерой курятнике снимаю свое готовое ко всему пальто, однако гордое своей привилегией вместе с пальто других учителей висеть отдельно от пальто школьников...
- Я готов целовать рукав вашего пальто, как целуют руку женщине. Ухаживать за ним, говорить ему комплименты, интимно дышать ему в воротник. Я готов ночью ложится спать с ним в постель...
- В учительской, куда я захожу за журналом, как на пляже, когда ты пришла загорать впервые в этом сезоне и пока еще чувствуешь себя раздетой среди уже загоревших тел, стесняясь своей порнографической белизны...
- Ради вас я голым войду в вашу учительскую...
- В здании школы голоса звучат, как в бане. Даже в солнечный день здесь сумерки. И вот, назойливыми долгими лестничными пролетами я поднимаюсь на четвертый этаж в самый отдаленный 44 кабинет...
- Я завидую всем этим лестничным пролетам, этому 44 кабинету. Они располагают вами больше, чем могу рассчитывать я. Ступени заглядывают вам под юбку, а я...

Дальше он не подслушивал. Дальше было неприлично. Теперь он сидит в простенке вместе с задвинутой дверью. Теперь у него есть время подумать. Поезд тем временем прокладывал одному машинисту понятный маршрут в ночи. На тысячи километров спереди, сзади, справа и слева простиралась утопающая в зиме и сама ставшая зимою наполовину выдуманная страна. Я учусь сильно и безнадежно любить ее.
Я расчерчу ее на клеточки, я перерисую ее в своей памяти. Клеточку за клеточкой. Чтобы ни клочка не потерять, не выпустить из виду. Как тот, кто распоряжается всем нашим мирозданием, не упускает из виду ни одной самой захудалой молекулы.
Любимая, я законсервирую тебя у себя в душе - в этой импортной консервной банке. Потом мы решим, что будем с этим делать. Будем изучать и описывать ландшафты отдельных местностей, планы городов. Станем бородатыми солидными натуралистами. Будем подносить к глазу лупу и улыбаться, как улыбаются люди в собственных кабинетах, обставленных дорогой прочной мебелью, с фотографиями себя на Памире, на Тянь-Шане, на Алтае, на церемонии присвоения звания почетного академика в Британской академии наук.
Будем любить собак. Резать их. Ставить на них опыты. И любить. Сидеть после опытов на скамейке на бульваре и кормить, и гладить бездомного Полиграфа Полиграфовича.
А если и это не принесет нам счастья, станем бессовестными прожигателями бытия. Будем прожигать его окурками, проливать на него пиво, замусорим его шелухой высосанных креветок.
У нас бесконечное множество вариантов и мы остановимся на каждом, только бы нигде не застрять навечно, не дать загнать себя в угол.
Разве не воспитали в нас любовь как общественное чувство. Или мы не дети своей страны, или нас вырвали из времени и мы кометы без национальностей, пороков и недостатков. Мой недостаток - это сентиментальная общественная любовь. Общественная повинность, ставшая потребностью. В кровь впитанное рабство.
И поэтому, ни минуты не задумываясь и ни в чем не сомневаясь, я пишу совершенно тебе не нужные и никогда тобою не читаемые любовные мадригалы, о, моя холодная родина.
Я потому мчусь сейчас в поезде, еду в этом пропахшем выделениями желез внутренней секреции вагоне, в купе, прямо за стенкой которого активно посещаемый туалет, где по полу вагонная качка мотает из стороны в сторону пролитую мимо унитаза пьяную мочу, что никак не излечусь окончательно от хронического пафоса, с которым ты существуешь во мне.
Tags: литпродукция
Subscribe

  • УБЫТОЧНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

    В Советском Союзе имел место дефицит производства продуктов широко потребления. Но это не всегда значило, что чего-то не производилось или…

  • ДЕМОТИВАТОР

    Трудно заставить себя голосовать хрен знает за кого. Причём и в партии власти, и в оппозиции, как системной, так и несистемной. Демократия хороша в…

  • «МЫСЛЬ ИЗРЕЧЁННАЯ ЕСТЬ ЛОЖЬ»

    Мысль - это фокусировка на чем-то, концентрация внимания. Размышление происходит на основе этой фокусировки. Слова - это всего лишь способ что-то из…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments