markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ДОМ С МЕМОРИАЛЬНОЙ ДОСКОЙ (1983г.)

1. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Войди! Скрыпнула дверь, навешенная во времена военного коммунизма - мобилизованная, крашеная, злая - предполагалась временная, а вон, поди ж, доскрипела до окончательного и бесповоротного построения развитого социализма.
Порожек заелозил двумя дореволюционными ступеньками вниз.
Нежилой коридор, осыпающиеся стены, разъехавшаяся лестница в два марша - чугунная, каслинского литья.
На втором обитаемом этаже пахнет жареным кофе, обедом. На плите кипит чайник - значит будет в стеклянном чайнике, шевеля насекомоподобными чаинками, прямо на глазах завариваться индийский чай.
Здесь есть время. Оно размеренно перемещается, хлопает дверьми, приводя в движение замысловатую систему сообщающихся комнат. И если полюбить его бесцельную циркуляцию, следить только за его перемещениями - здесь можно жить вечно.
Молчать, разговаривать, пить чай. Поздно засыпать, поздно просыпаться. Утром в належанной, пригретой постели, подобрав с полу положенную здесь третьего дня книгу, долго читать и вылезти к завтраку в двенадцатом часу.
Есть предание, точнее легенда, что за стенами этого дома, за стеклами его окон лежит город, который давно уже вышел на работу на мифические исполинские фабрики и заводы и ко времени завтрака прожил половину своего рабочего дня. Это пугает, как пугает всякое суеверие. Но всерьез этому уже никто не верит.
У тебя есть две или три, а то и четыре пары брюк. Ты перед выбором несложным, а потому приятным - какие надеть: серые или джинсы? Пожалуй серые: джинсы нужно постирать. Надеваешь серые и пока застегиваешь ширинку, смотришь в окно, там ворона на крыше клюет снег, если, конечно, сегодня зима, Нет, зима была вчера. Значит сегодня осень. За ней, кажется, идет весна. Нет, пожалуй, за осенью следует понедельник или четверг. Скорее всего четверг.
Надо посмотреть почту - ведь нужны деньги. Деньги приходят по почте почтовыми или телеграфными переводами. Иногда их приносят почтальоны. Вот и все, что мы знаем о деньгах.
Надо умыться. Ты еще не умывался. Ты еще не поздоровался с самим собой - вон тем приматом в зеркале. Как всякий естествоиспытатель, ты должен рассмотреть его хорошенько. В наличии весь набор атавистических признаков: конечности, дикорастущие волосы, по лицу видно, что у него есть еще половые органы. Сам-то ты давно уже плотное, бесформенное серебристое облачко.
А теперь на кухню. Выбрось из головы всю эту грубую мистификацию: ложь об эволюции, ложь об историческом процессе. Единственно неоспоримо существующий процесс - это процесс пищеварения. Я уважаю этот процесс, я отношусь к нему с почтением. Он древнее меня, древнее моих инстинктов, а им уже, слава Богу, сколько лет.
На кухне тебе все знакомы - это женщина, мужчина и ребенок. Ты узнаёшь их по голосу, увидеть их невозможно - настолько они совершенны.
Стол накрыт. Самовлюбленная посуда с манерным рисунком, серебряные ложки, вилки и ножи с черными фрачными рукоятками - изготовлены на ленинградской фабрике - внутренние эмигранты из временно несуществующего Санкт-Петербурга. Еда аристократична сама по себе: колбаса "Останкинская" по 2-90, сыр "Пошехонский" по 2-60, масло "Крестьянское" по 3-50, ломтики лимона, золотистые тостики из зеркальнобедрого тостера, сырники домашнего приготовления, сметана из магазина по 1-70, вишневое варенье с привкусом "Вишневого сада" - всего не перечислишь.

Заурчит неисправный звонок, затарабанит в дверь первый сегодняшний посетитель. Его впустят, он подымется по лестнице каслинского литья, снимет обувь, будет просить тапочки, снимать куртку. Из его остуженного улицей существа холод потихоньку будет перетекать в теплый воздух дома. И когда гость сядет за стол, прежде, чем последняя струйка уличного холода вытечет из его тела, его передернет от внутренней дрожи, и только тогда его температура совпадет с температурой впустившего его пространства и он адаптируется. А до тех пор он будет двигаться конвульсивно, сидеть неловко, говорить простужено и косноязычно.
Когда он выпьет первую чашку чая, съест первый бутерброд, сядет поудобнее и сделается почти так же невидим, как и все окружающие, его начнут расспрашивать об улице, обиняком спросят о фабриках и заводах.
Он скажет, что встретил на улице двух типов с отсутствующим выражением лиц, однако, это не дает достаточных оснований утверждать, что фабрики и заводы действительно существуют.
Ему с готовностью предложат еще чаю. Он согласится. Вместе с ним захотят чаю остальные. Дружно и мелодично зазвенят белые церемонные чашки, серебряные ложки.
Может быть, включат телевизор. Он задает темы для дискуссий. Он черпает их из воображаемого объективного мира. Этот объективный мир удивительно строго абстрактен. Стоит ему выступить в каких-нибудь конкретных деталях, как тут же оказывается, что они не его, они наши - из нашего совершенно субъективного мира. Из нашего дома, на внешней отштукатуренной стене которого уже сегодня светлым - словно выгоревшим на солнце - прямоугольником обозначается место будущей мемориальной доски.

К нам приходила милиция, хотела ознакомиться с устройством нашей жизни. Мы ее не пустили - у нее не было ордера на обыск. Но одному милиционеру мы разрешили войти. Пусть посмотрит, пусть восхитится, пусть расскажет всему отделению, всей милиции. Пусть молва о нас пойдет в народе, по всей стране.
Он, топоча кирзовыми сапогами, спустился по двум контрреволюционным ступенькам в наш нежилой коридор. Я доходчиво рассказал ему о положении государственных границ в послевоенной Европе, наглядно иллюстрируя его трещинами, избороздившими наши стены. Я рассказал ему о стилях в архитектуре и показал наш антикварный туалет в стиле ампир, подправленном стилем модерн. Я провел его по маршам чугунной лестницы, рассказывая об экономическом развитии России в 1913 году - в частности об ее чугунолитейной промышленности. Я показал ему, где мы спим, где мы обедаем, танцуем, где мы радуемся и страдаем. Наконец я привел его к самому крамольному, к тому, что подлежит немедленному и безотлагательному изъятию с возбуждением против нас уголовного дела, я привел его на святая святых, на нашу кухню. Там четырехлетняя девочка ангельского вида, забравшись коленями на стул, тупым обеденным ножом скребла большую немытую картофелину. Над головой ее сиял нимб, неизвестно откуда лилась торжественная музыка явно религиозного содержания.
Милиционер снял фуражку, неумело перекрестился и стал уходить. По лестнице он спускался сгорбившись, все еще держа фуражку в руке. Я видел в нем следы глобального душевного перелома, он прямо на глазах становился все менее видимым, а когда за ним закрылась комиссарская дверь - он совершенно исчез.
Tags: литпродукция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments