markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Categories:

БОЖЕСТВЕННАЯ ИНФАНТИЛЬНОСТЬ

(биопоэтика)

Есть веские основания предполагать, что в мифологической ткани Рождества метафорически закодирован алгоритм таких эволюционных процессов, о существовании которых ученые стали догадываться относительно недавно. Практически только что в сравнении с древностью самого Евангелия. Таким образом, вскрытие рождественского метафорического кода прямым путем ведет нас к биопоэтике.
В свете этих догадок, в качестве основного инструмента эволюции на передний план выдвигается занимающая в Рождестве центростремительное положение инфантильность. С веющими от нее беспечностью и беззаботностью. Этими отсветами райского блаженства, улетучивающимися при первых же коллизиях взрослости. Когда осознанность еще не разбужена, чтобы что-то оберегать или стеречь. Когда Новорожденный сам оберегаем разворачивающимся вокруг него сюжетом, все узлы которого – скрытность зачатия, указания посылаемых вестников, укромность яслей, предусмотрительность волхвов, уклончивость бегства в Египет – иллюстрируют отличие провиденческой логики развития событий от ее социокультурного аналога.
Все действующие лица Рождества – взрослые и вне зависимости от того, кто они – защитники или противники, играют вспомогательную роль при находящемся в центре внимания Ребенке. Все здесь подчинено инфантильному ядру и уже само по себе может служить символическим выражением того, к чему устремлено все эволюционное направление жизни. Рождественские персонажи озабочено суетятся вокруг остающегося бездействующим и безучастным Младенца. И дело тут не в беспомощности едва появившегося на свет существа, а в выдвижении на передний план действующей за него Высшей Инстанции.
Рождественский архетип младенчества ставит под сомнение самостоятельное значение благоприобретенных навыков и осознанно генерируемых веских соображений, их способность, в свою очередь, поставить под контроль не то, что бы окружающее, а хотя бы близлежащее или самого себя. Даже несмотря на то, что с возрастом сумма инфантильного бессознательного в некоторой своей части неминуемо осознается, как выбор или необходимость, и тогда соображения контроля едва ли заслуживают доверия. Ведь даже став взрослым, Наипримечательнейший из всех родившихся заповедовал о детскости, как о мироощущении Царствия Небесного.
И даже просто сама по себе жизнь отторгает эти навыки и соображения, постепенно оставляя взрослые организмы, словно разочаровываясь в них, как в безусловно безнадежных, непоправимо тупиковых, возобновляясь и возвращаясь рождением, детством, Рождеством. Как будто весь жизненный опыт, все накопленные возможности и представления, весь социокультурный антураж сбрасываются ею, как избыточная поклажа, как отягощающий груз, и лишь архивируются наследственностью.
В атавистической потребности настороженного контроля за окружающим дает о себе знать угрожающее эхо древнего ужаса богооставленности, вселяющего в души кромешный страх, что ничто не может быть даровано и требует осознанно мучительных усилий. Должно быть, именно его испытывали и им руководствовались ацтеки, принося обильные человеческие жертвоприношения, мотивируя их панической верой, что только ими они поддерживают способность солнца светить, что стоит прекратиться этим жертвам, и солнце погаснет. Чем древнее существо, тем мрачнее триллер его обреченности. По этой же причине ископаемые организмы появлялись на свет уже практически взрослым. И только в порядке эволюционной цепочки по мере приближения к историческому Рождеству усиливается возможность безмятежного детства.
Сначала Богоподобие приоткрывает входную дверь блаженства, даруя своим носителям небывалое продление инфантильности. Ни у одного другого вида живых существ детство не длиться так несопоставимо долго, как у человека. Потом Рождество и вовсе наделяет инфантильность бесконечностью. Теперь она начинается в самой сердцевине зачатия, где совершается таинство появления небывалой прежде новизны, и не заканчивается даже в Царствии Небесном. Отныне открывается истина, что не приращением взрослости спасаем мир, а бесконечным возвращением к изначальной инфантильности с одновременной редукцией конечных тупиковых этапов развития живых существ.
Спасительная трансформация совершается в эмбриональном измерении, где только и можно обнаружить непосредственное вмешательство Бога. Таков эволюционный акцент в прочтении Непорочного Зачатия. И в этом смысле все зачатия непорочны. В эмбриональной первозданности каждый раз плод снова и снова приобретает всю полноту потенциальных возможностей, утрачиваемую на взрослых стадиях развития. И выбор тех из них, что впоследствии актуализируются, происходит неподдающимся нам образом. Никакие ритуальные, медицинские и прочие методы вмешательства так и не сумели поставить под контроль эту актуализацию. Но даже если когда-нибудь людям все-таки удастся еще глубже продвинуть свой сомнительный контроль, не будет ли это всего лишь означать, что существуют еще более недоступные нам основы Божественного Провидения.
Самой продолжительной из всех инфантильностью взрослость – эта совокупность всей полученной от предков (анцестральной) наследственности – оттеснена в рамках любой человеческой жизни на посильно возможные поздние этапы. Но и этого недостаточно. Рождество с его торжеством младенчества и вовсе угрожает полным упразднением взрослости. С каждым новым рождением, с каждой новой коррекцией продлевается инфантильная фаза индивидуального цикла (интенсифицируется ранний онтогенез) и сокращается взрослая (редуцируются конечные стадии филогенеза).
Это и есть неотения. Тот самый эволюционный алгоритм, зашифрованный в мифологической ткани Рождества, который интерпретируется рядом ученых, как альтернатива ограниченной целесообразности дарвиновского естественного отбора, отражающего тупиковое унаследованное от предков (анцестральное) состояние богооставленности, при котором не на кого надеяться, кроме себя, и поэтому единственно возможный способ существования – это судорожная борьба за выживание.
По-гречески «неос» – новый, «тейно» – растягиваю. В постепенном эволюционном растягивании, распространении на весь индивидуальный цикл развития его инфантильной стадии райского блаженства (интенсификация раннего онтогенеза) с одновременным сокращением и вытеснением тревожной, обуреваемой смятением взрослости (редукцией конечных стадий филогенеза) состоит неотенический эволюционный механизм. Жизнь, избавленная от взрослости, в конечном счете, и есть Царствие Небесное.
Это только кажется, что инфантильное существо беспомощно и неспособно к самостоятельному существованию. Известны примеры, когда при определенных условиях некоторые реликтовые виды, не достигнув зрелости, приступают к воспроизведению потомства. Но иногда неотения вовсе становится нормой. В подземных озерах встречаются протеи – белые слепые угревидные амфибии. Это типичная личиночная форма, о чем свидетельствуют наружные жабры. В укромных защищенных условиях подземелья – аналогичных рождественским яслям – протеи полностью отказались от способности становиться взрослой формой. Здесь неотения прочно закрепилась в наследственности. Можно сказать, что протеи нашли свое неприхотливое Царствие Небесное.
Богооставленность взрослости – вот настоящее наказание всякого безнадежно утратившего связь с изначальной инфантильностью живого существа. (Например, святые старцы никогда не перестают быть инфантильными.) Вот с чем невозможно смириться и что возмущает. Вот иллюстрацией чему служит эпизод избиения младенцев. Восставший ад взрослости ополчился на Рождество, подстрекаемый своими обреченностью и бессилием перед неотвратимым грядущим торжеством такой безоружной и, одновременно, такой защищенной детскости. Избиение младенцев идентично ацтекскому ритуальному сверхусилию контролировать Провидение с помощью принесения кровавых жертв. И ровно настолько же идентично дарвиновскому естественному отбору.
Симметрично ему, но прямо противоположно по смыслу принесение даров. Волхвы – старцы, маги и волшебники, олицетворение ритуального контроля, этого праобраза вообще любых методов и технологий – смиряются со своей участью и преклоняются перед упраздняющей их Божественной инфантильностью. Но это скорее исключение, чем правило. Рождество, а позднее проповедь христианства, чудеса исцеления, крестный путь разворачиваются среди тех, кто уже безвозвратно впал во взрослость. Если б не было безнадежно взрослых, не случилось бы избиения младенцев и некому было бы распинать. В малолетних существах, истязающих в сарае кошку или предающихся какому-либо еще невинному садизму, всего лишь разархивируются ацтеки или иные язычники.
Для тех, кто сам безвозвратно заблудился в дебрях взрослости, продуктивная эволюция представляется дальнейшим развитием унаследованных от предков (анцестральных) свойств. Он видит перспективу в эволюционном механизме, обратном неотении – в сжатии инфантильности и расширении взрослости (в редукции раннего онтогенеза и в интенсификации конечных стадий филогенеза). Поэтому всякий предок жаждет потомства с такими же, как у него, ярко выраженными анцестральными признаками. Он тешится тем, что узнает в нем себя. И питает надежду, что однажды, благодаря накоплению социокультурного опыта, (многократным модификациям взрослости), его потомству удастся настолько самоусовершенствоваться, что им осуществиться, наконец, контроль над окружающим и станет возможным хилиастический рай на земле. Поэтому, когда кто-либо неожиданно получает свое неотеническое инфантильное продолжение, у него возникает жестокое разочарование, затмевающее собой Божий Замысел. Предок – эта кладовая анцестральной наследственности – не узнает себя в неотеническом потомке. И тогда обнажается вся глубина конфликта раннего этапа развития с поздним (инфантильных стадий онтогенеза со взрослыми тупиковыми стадиями филогенеза).
Этот конфликт прослеживается уже в ветхозаветном сюжете соперничества за первородство. Уже там неотенический потомок становится магистральным продолжением своего предка, вопреки ожиданиям и даже прямому желанию последнего. Дети Исаака – Исав и Иаков – «стали биться» еще в утробе матери. И когда она воззвала к Господу, за что ей это, то получила прямой ответ, что они ссорятся потому, что анцестрально «сильный» Исав, родившийся первым, «станет служить» неотенично «слабому» Иакову родившемуся вторым (Быт 26, 22-23), к тому же вышедшему из чрева матери, держась «рукою своею за пяту Исава» (Быт 26, 26), будучи не в силах сделать этого самостоятельно. Примечательно, что эта ветхозаветная деталь отдаленно повторяет модель Рождества – наделенный признаками взрослости Исав служит подмогой инфантильному Иакову – и иллюстрирует позднейшие предположения некоторых ученых об исключительно вспомогательной роли взрослых этапов развития (поздних стадий филогенеза по отношению к раннему онтогенезу).
Но Исаак – их отец, игнорируя внятно озвученное указание относительно Божьего Замысла, продолжает видеть свое желанное продолжение в анцестральном Исаве. Ему он намеревается передать свое благословение. В результате, как известно, Иаков сперва хитростью вынуждает Исава отречься от первородства в свою пользу, а потом обманным путем получает и отцовское благословение. При этом в совершившемся обмане весьма значительную роль играют анцестральные признаки, сильно выраженные у одного брата и слабо – у другого.
На это отличие обращается внимание с момента их рождения. Особо отмечается, что Исав «вышел красный весь, косматый, как кожа» (Быт 25, 25), и вырос «человеком искусным в звероловстве, человеком полей», тогда как Иаков – «человеком кротким, живущим в шатрах» (Быт 25, 27). Поэтому, когда мать подговаривает Иакова притвориться Исавом и получить вместо него благословение у их ослепшего на старости лет отца, Иаков сетует на то, что его брат – «человек косматый», а сам он – «человек гладкий» (Быт 27, 11), и если отцу вздумается ощупать его, то тут же раскроется обман. На этот случай мать «руки его и гладкую шею его обложила кожею козлят» (Быт 27, 16). Судя по всему, косматость Исава была нешуточной, раз ее можно было имитировать таким радикальным образом. Это была именно звериная косматость, а не человеческая часто встречающаяся избыточная волосатость.
Это обстоятельство особо примечательно в свете неотении. Потому что, прежде всего, неотения лучше других эволюционных механизмов объясняет обезволошенность человека, несмотря на его принадлежность к сплошь покрытому шерстью семейству приматов. В отличие от своих родителей, эмбрионы приматов голокожие. Шерсть отрастает у них уже после рождения. Неотния предполагает, что постепенное растягивание, распространение эмбриональных стадий развития на последующие постродовые – в случае с человеком – привело к голокожести во взрослом состоянии. И хотя на старости лет волосатость несколько усиливается, что доказывает инерционный – оттесняемый инфантильностью – характер анцестральности, (постепенное выдавливание, вытеснение взрослости из филогенеза), она никогда уже не достигает настоящей косматости. Конфликт между атавистически косматым Исавом и инфантильно голокожим Иаковом, возможно, отражает доисторическое отделение человека от отряда приматов в самостоятельную эволюционную ветвь.
А иначе само по себе первородство вместе со столь настойчивым и далеко небезупречным стяжанием его Иаковом представляется несколько загадочным, если не сказать, чисто символическим. Ведь в результате своего двойного обмана Иаков не извлекает практически никакой выгоды. Он вынужден был бежать и почти всю свою жизнь скрываться от разъяренного брата. Так что, если б не родословная Новорожденного, предваряющая Евангелие от Матфея, оставалось бы совершенно непонятным, чего же он все-таки добивался. В этой родословной со всей очевидностью присутствует ответ, в чем первородство выражается. Среди предков Спасителя мы конечно же находим Иакова, а не Исава.
Вообще склонность священных текстов к тщательному перечню родословной цепочки того или иного библейского персонажа усиливает ощущение скрытого биогенетического смысла. Словно в какой-то катакомбной антилысенковской лаборатории времен сталинских гонений на генетиков ведется тайный учет числа мутаций мушки-дрозофилы с целью установления Божественной Истины: «всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов» (Мф, 1, 17). Всего сорок две мутации от праотца – первобытно-общинного человека, пастуха и родоначальника, основоположника племенной идентичности, – до маргинала и изгоя, изменившего все наши представления самым непредсказуемым образом.
Вот почему стяжание первородства Иаковом представляется магистральной линией эволюции, отклоняющейся от ожидаемой в неотеническом направлении (от предполагаемого полноценного филогенеза в сторону его редуцированной в конечных стадиях версии). И явно указывает на Спасителя, как на контрольное звено в этой неотенической цепи. Это еще больше подтверждается тем, что вместе с родословной ему достаются такие сопутствующие неотении признаки, как инфантильность и неузнанность.
Его отдаленный предок Иаков характерен тем, что инфантилен и дважды не узнан – в качестве магистрального продолжения своего отца и в качестве подложного Исава. Эти же неотенические свойства сопутствуют рождественскому Младенецу. Он тоже инфантилен и до конца сохраняет приверженность этому восприятию действительности. И он не узнан, и тоже дважды. Сперва царем Иродом, что спасает его от «избиения», а потом иудеями, отказавшимися видеть в нем своего мессию. Иудеи как народ, еще в большей степени, чем любой отдельно взятый предок, являвшиеся кладезем всевозможной анцестральности, представляли себе развитие не неотенически инфантильным, а полноценно филогенетическим. Поэтому и мессия ожидался ими наделенным всеми анцестральными атрибутами – царственностью и могуществом, а не позволившим себя распять кротким Агнцем.
Неотеническую линию родословной Христа подтверждает присутствие в ней еще одного обязательного предка – царя Давида. Подобно тому, как их общий предок Иаков берет верх над косматым Исавом, неотенически слабый Давид героически побеждает анцестрально мощного Голиафа. Эта сквозная линия конфликта между ранним онтогенезом и поздними стадиями филогенеза окончательно обнажается в волшебно-сказочном символизме Откровения Иоанна Богослова. Там со всей очевидностью становится понятным, в конфликте с кем находится неотенический потомок, кого он изгоняет из онтогенетического цикла, когда против Богочеловека подымается атавистический зверь Апокалипсиса (вот откуда берется анцестральная косматость).
Такая же сквозная линия в неотеническом развитии – это уклончивость. Как Иаков – первородство, Давид стяжает царский трон не прямым филогенетическим наследованием, а уклончивым неотеническим, восходящим к восхитительной инфантильной полноте потенциальных возможностей. В обоих случаях активным звеном такого уклонения становится женщина. Ей лучше мужского предка видна эта высокая потенциальность инфантильности. В случае с Иаковым – это мать, инициировавшая совершенный им подлог, а в случае с Давидом – это его жена, дочь царя, приблизившая его к трону. Позднее, в христианстве, потребность в существовании такого же звена отразилась в культе Богоматери.
Таким образом уклончивость, наряду с инфантильностью и неузнанностью, еще одно обязательное свойство в неотеническом развитии. В рождественском цикле она выражена в бегстве в Египет. Новорожденный не вступает в прямое столкновение со своим противником – царем Иродом, как, например, Давид с Голиафом, а уклоняется от него, спасается бегством. И опять же дело не в беспомощности едва появившегося на свет существа, а в выдвижении на передний план Высшей Инстанции.
Архетип самодеятельного античного героя, филогенетически полноценого, нацеленного на победу в естественном отборе, стремящегося, во что бы то ни стало, поставить под контроль окружающую действительность, добыть бессмертие и стать равным богам, окончательно исключается из неотенической линии развития. Герой, вождь, царь, человекобог становятся неактуальными. Это было и остается настолько непривычным, что впоследствии неоднократно предпринимались апокрифичные попытки дополнить образ Новорожденного героическими чертами. Ему, например, приписывалось наивно заимствованное у архаичного шумерского царя-героя Гильгамеша удушение двух змей в младенческом возрасте и другие вундеркиндские подвиги. Оставим это на совести еще не до конца расставшихся с варварством ранних христиан.
И, наконец, христианство начинается Рождеством и завершается Рождеством. Пока еще не распахнулись врата Царствия Небесного и не открылась возможность бесконца пребывать в безмятежной инфантильности, Спаситель указывает выход из тупика взрослости. Этот выход – Воскресение – новое рождение через смерть. Т.е. все то же возвращение к архетипу младенчества, к центростремительной инфантильности с веющими от нее беспечностью и беззаботностью. Этими отсветами райского блаженства…
Tags: производство реальности
Subscribe

  • СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП

    Первые опубликованные стихи у меня появились в 1987-м. Напечататься, перейти из разряда непечатных в печатные – тогда это казалось чем-то этапным.…

  • БЕСЦЕЛЬНОСТЬ СМЫСЛА

    Если бояться конечности жизни, лучше вообще в неё не ввязываться. Нашего согласия, правда, не спрашивают. Бабах, и однажды обнаруживаешь себя…

  • БОГ СТИРАЛЬНОЙ МАШИНЫ

    Объяснимое - это утилитарное. Оно нам требуется, когда нужно решить ограниченную задачу. Например, нам нужно руководство к пользованию стиральной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments