markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Category:

ТРИ АРХЕТИПА


Синий томик Осипа Мандельштама в серии «Большой библиотеки поэтов» в 1971-м мне привёз из Москвы отец. Мы тогда жили в Баку. У отца случился конфликт с всесильным председателем комитета Гостелерадио Сергеем Лапиным и ему даже пришлось на время уехать из Москвы. Он принимал участие в съёмках фильма на местной киностудии, в титры которого его даже не вставили. Это был национальный проект и он согласился работать на таких условиях. Гонорар заплатили, а строчка в титрах – что за важность. Честно говоря, в 1971-м этот томик был для меня сюрпризом. Я знал Мандельштама по ранним стихам, которые попадались мне в машинописных копиях на жёлтой низкосортной бумаге. На уроках литературы по внеклассному чтению я пижонски декламировал: «На бледно-голубой эмали, какая мыслима в апреле». И стихи ещё одного непечатного тогда Николая Гумилёва: «Милый мальчик, ты так весел, так ясна твоя улыбка». Мандельштам прожил заметно дольше Гумилёва, побывал в ссылке, попал в лагеря. У меня были довольно своеобразные представления о лагерной поэзии, к которой по мои тогдашним представлением должен был бы принадлежать Мандельштам. И в синем томике я ожидал прочесть что-то о романтизированных тяготах лагерного быта типа того, что было известно из популярных песен «Окурочек» или «Будь проклята ты, Колыма – столица Колымского края», или что-нибудь ироничное с упоминанием отца народов, типа «Товарищ Сталин, вы большой учёный». Понятно, что ничего подобного в синем томике я не обнаружил. Он несколько озадачил меня своими далеко не очевидными по смыслу стихами. И мне понадобилось немало лет, чтобы они стали для меня очевидными. До этого я увлекался шестидесятниками во главе с Андреем Вознесенским. В 13 лет я уже зачитывался его «Ахиллесовым сердцем» из библиотеки моей тётки, которая была всего на 8 лет старше меня и сама недурно писала. Однажды я выдал за свой её стильный настроенческий литературный этюд, который мне жутко нравился. Мать известного тогда КВН-щика Юлия Гусмана, преподававшая у нас литературу, с сомнением похвалила меня за него. Видимо чисто интуитивно ей что-то подсказывало, что написал его не я. Попадались мне и стихи Иосифа Бродского в машинописных копиях. И его стихи я тоже декламировал на уроках по внеклассному чтению: «Мой Телемак, Троянская война закончена, кто победил, не помню». Но Бродский навсегда остался для меня избыточно риторичным, тяжеловесным и многословным. А когда стали доходить из эмиграции его американские стихи и ещё, не помню названия, одеревенелым языком написанная пьеса, они вызывали у меня даже ощущение графомании. В 1990-м я написал небольшое и не самое удачное саркастическое эссе о нём, которое вместе с другими эссе отдал Владимиру Максимову в «Континент», когда меня повёл к нему сватать издатель вышедшего в Париже моего первого сборника стихотворений «Ощущение жизни». Максимов, отчество которого в разговоре с ним я систематически путал, поразмыслив ночь, решил мои эссе не печатать, хотя при встрече заверил, что напечатает. Меня это не сильно расстроило. К этому времени ореол публикации на Западе рассеивался. К тому же очень скоро стихи мои и моих товарищей стали переводить на иностранные языки и публиковать в иностранных журналах. Стихи Вознесенского, написанные после 1974-го, тоже утратили для меня какую-либо привлекательность. Они тоже всё сильнее скатывались в графоманию. Но в 1971-м, когда мне в руки впервые попал синий томик Мандельштама, в Вознесенском всё ещё была чуткая подкупающая открытость современности, светская непринуждённость, способность балансировать на грани, не проваливаясь в махровую антисоветчину и не рассыпаясь в безудержных восхвалениях советской власти. Но по мере погружения в Мандельштама, в распутывание его ассоциаций, стихи шестидесятников неотвратимо меркли. И сначала, когда я воображал себя поэтом, мне хотелось быть, как Вознесенский, светским и международным, членом Союза писателей со всеми вытекающими из этого благами, но с ореолом легкой оппозиционности, балансирующим на грани. Потом меня больше стал привлекать статус непризнанного современниками гения, оставившего далеко позади всех, кто его не признавал и признавал, как это прямо на моих глазах происходило с Мандельштамом. Но эмигрировавший поэт, получивший Нобелевку за свою гонимость, как это случилось с Бродским, так и остался для меня непривлекательным. Может из-за моего стойкого предубеждения к диссидентской и эмигрантской среде, возникшего у меня при непосредственном соприкосновении с ней. Так что в 1993-м, когда я три месяца прожил в кампусе Айовского университета, где по приглашению Американского государственного Информационного Агентства (аналога нашего министерства культуры) участвовал в финансируемой им международной поэтической программе, я не откликнулся на неоднократные приглашения приехать в Чикагский университет, куда меня завлекали намеками, что там бывает Бродский и может так получится, что у меня будет возможность с ним встретиться. Я уже чувствовал себя принадлежащим к самодостаточному литературному явлению. Мои товарищи были уже из другого измерения, словно принадлежали другой, высшей на тот момент форме жизни. Я и сейчас так о них думаю. И я не ощущал никакой потребности получать благословение от кого-нибудь из поэтов старшего поколения.
Subscribe

  • ДЕМОТИВАТОР

    Трудно заставить себя голосовать хрен знает за кого. Причём и в партии власти, и в оппозиции, как системной, так и несистемной. Демократия хороша в…

  • «МЫСЛЬ ИЗРЕЧЁННАЯ ЕСТЬ ЛОЖЬ»

    Мысль - это фокусировка на чем-то, концентрация внимания. Размышление происходит на основе этой фокусировки. Слова - это всего лишь способ что-то из…

  • ДОСОЗНАТЕЛЬНЫЙ ИСТОЧНИК ВОСПРИНИМАЕМОГО

    Предположим человек «придумал», как называть одни и те же объекты или проявления реальности. Одни называют море «морем», а другие «сии». Но само…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments