markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

СТИХИ ДЛЯ СБОРНИКА ПОЭТОВ СТУДИИ КОВАЛЬДЖИ


РЕБЕНОК В КОМНАТЕ,

                                        то мальчик он, то занавеска,
сандалики его вбирает топкий пол,
овеществленный взгляд — пытливая стамеска,
заерзав в ящике, пошевелила стол.

из почек у него растет настырный ясень,
но в правом легком расцветает соль,
он весь отрывочен, он видим, но не ясен,
в нем прорастает слух, закованный в фасоль.

он больше не разъят в двоих на хромосомы,
прозрачнее малька, он проще, чем малек,
и все пять чувств его на ощупь мне знакомы,
и вся его душа завернута в кулек.

(я знаю, что душа — гофрированный шланг,
в нем совершает кровь смертельную работу,
что наша внутренность — несложный акваланг,
но в мальчике душа растет, дыша азотом.)

в нем вырастет трава, в нее уронит он
упавшие из рук случайные предметы,
чтоб я в ней находил то звезды, то кометы
и собирал в пустой продавленный бидон.


ПОЕЗД

1.

растения растут, раскачивая воздух,
и гонят по стволам свой водянистый сок,
синюшные птенцы кричат от скуки в гнездах,
высовывая свой бумажный голосок.

состав, что под откос пустили партизаны,
сорвавшись с полотна и набирая вес,
бессмысленно скрипя и надорвав стоп-краны,
сминая заросли, вонзился в плотный лес.

как занавес за ним задернулись растенья,
распространяя сон вдоль насыпи и рва,
и вот состав укрыт тяжеловесной тенью,
и поползла к нему тревожная трава.

в расколотый котел, в утробу паровоза,
где от помятых труб еще струился пар,
вползла трава, подняв со дна анабиоза,
свой водянистый мозг, бесшумный как радар.

и, плесенью скользя, вдоль дымогарных трубок,
проникла в топку — уголь стыл, издавая свист,
и воздух, сжиженный его дыханьем грубым,
из топки подтекал — в нем плавал машинист.

он, падая, сгребал разрозненные части,
но вырос у него в гортани цепкий куст,
как сломанную вещь, он отшвырнул запястье,
и ртутным шариком оттуда выпал пульс.

помощник на спину был выброшен наружу,
и ветер шелестел листвой его бровей,
в низине глаз его зрачки расплылись в лужу,
полз, отражаясь в них, скрипучий муравей.

ну, а трава уже бежала вдоль вагонов,
по ней шли волны, как в аэродинамической трубе,
в вагонах дул сквозняк отчаливших перронов
и пробегала рябь по зеркалам купе.

2.

в том тамбуре, где мы с тобою зажимались,
запекся в воздухе помадный оттиск губ,
когда-то мы с тобой вступили здесь в катализ,
теперь здесь тишина образовала куб.

мы для того сошлись, чтоб после расставанья
друг в друге не узнать размытые черты,
но где нам было знать, что знаком препинанья
в дальнейшем станут нам две скобки пустоты.

похоже, нас с тобой, как воду, расплескало
в прошедшем времени, в реликтовых лесах,
но память все еще способна вполнакала
поддерживать во мне продолговатый страх.

и я теперь ловлю, как муху, сгусток стона,
прозрачную ладонь толкая, как снаряд,
я больше не хочу, чтоб вдоль окон вагона
скользил твой слепнущий, нас переживший взгляд.

ведь легче, умерев, бесцельно, но дословно
пересказать себя на языке травы,
и все ее слова бесшумно и объемно
соединятся в речь, затягивая швы.

но стоит отряхнуть остатки осязанья,
как станет эта речь понятной и немой,
доступная всему, ты разожмешь сознанье,
оно вспорхнет с руки и полетит домой.

потом, когда трава сюда вползет сквозь щели,
как в вазе, прорастет сквозь битый унитаз,
мне хочется, чтоб мы с тобою подсмотрели,
как все займет трава, но не застанет нас.

и скроются в траве останки эшелона,
и в шелесте травы появится надрыв,
и будет сон травы стелиться повагонно
и дерево расти, красивое как взрыв.

3.

так думала трава посредством разрастанья,
и мысль ее была похожа на траву,
влюбленную в предмет и с первого касанья
держащую его в сознаньи на плаву.

и в глубине души трава была довольна,
что, в сущности, она является травой,
ведь все, что не трава, принадлежит невольно
периферии жизни мировой.

когда-то в глади луж вглядевшись в отраженья,
трава, стремясь понять, что есть она сама,
прошла стихийный путь разумного растенья
от фотосинтеза до глубины ума.

и если б на траве тогда остановиться,
чтоб эволюция закончилась травой,
то шла бы жизнь без риска прекратиться,
себя доверив тяге паровой.

вот почему с волнением законным,
поняв бесплодность чуждых ей идей,
трава спешила к взорванным вагонам,
где по траве рассыпало людей.

и, встав на цыпочки, смотрелась с интересом
в болотца скользкие лишенных зренья глаз:
в них острия травы траве казались лесом
и эволюция, казалось, удалась.


АНАТОМИЧЕСКИЙ ПЕЙЗАЖ

кусты кровеносных сосудов
роняют последние листья,
в них ветер, влетая, теряет рассудок,
с них птицы, взлетая, вмерзают в созвездья.

в их гуще пульсирует сердце
с отростками губчатых трубок,
в них мечутся крови мохнатые тельца
и стенокардии обрубок.

а корни путей пищевода
уходят в белковую почву,
и звезды читают свободно
клинописную генную почту.

с земли подымается вздохом
сознания мыслящий пух,
и каждый, окликнутый Богом,
растит в одиночестве слух.

его подвигает строенье
того, что всем кажется духом,
на поиски внешнего зренья,
ведомого внутренним слухом.


СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИЛИ
ПОЧТИ СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

у заспанных полей однообразный вид,
вид несговорчивый у сумрачного леса,
на лицах деревень ни тени интереса
к тому, что с неба рванного свозит.

и ни одной вокруг подогнанной детали.
взял на буксир пейзаж и за собой повез
автобус рейсовый, накручивая дали
вращеньем косолапеньких колес.

и в путешествии почти сентиментальном
попутчик мой — радищев — видит прок:
он, сидя у окна, кемарит в кресле спальном,
на тыщи верст — одна беспомощность дорог.

каким бы кто из нас ни следовал маршрутом,
одна и та же ширь на сотню лет вперед,
как будто окоем нам сброшен с парашютом,
как будто все пути в стране ведут в народ.

в дорогу взяв с собой спиртного полбутылки,
ты нежно говоришь радищеву: «отпей!»
он сильно постарел, он сдал с илимской ссылки
и стал как будто чуточку глупей.

он большей частью спит, поджав худые ноги,
а мимо за окном трусцой бежит страна,
и хоть посмертно он приговорен к дороге,
он плохо видит и уже не смотрит на

спряжения равнин, приученных к терпенью,
растительность равнин, растущую молчком —
она растет, ничье не выражая мненье,
ее не пристегнешь себе на грудь значком.

тоталитарно небо в захолустье,
оно внушает преданность и страх,
и жизнь при нем, как при глубоком чувстве,
приобретает подлинный размах.

а подлинность похожа на поселок,
где в центре — почта, станция, продмаг,
где каждый в очереди у ларька — филолог,
и ветер мысли дует здесь в умах.

ты по незнанью мог принять за пьянство
всю эту ширь, щемящую в груди,
помноженность пространства на пространство
при той же протяженности пути.


БАНАЛЬНЫЕ ВЕЩИ

близорукие годы стоят с виноватой улыбкой
в мешковатом плаще за зеркальным ободранным шкафом:
на отца не похожи — какой-то комплекции хлипкой,
и слегка оплывают и плавятся с медленным кайфом.

или выйдешь во двор с параличного черного хода —
есть еще и такое почти безобидное средство —
только ноги промочишь, пусть даже сухая погода,
в подсыхающих лужах времен алиментного детства.

кто вас так напугал, кто вас вытряс из фотоальбомов,
довоенные мальчики, в угол забитые бытом,
знатоки изречений и даже самбистских приемов,
с выражением лиц, совпадающих с чем-то забытым.

ваши длинные тени на лунной поверхности страха —
тени прежде стоявших на голой земле монументов,
вас знобит от любого волнения в области паха,
от лежащих в нагрудных карманах своих документов.

проживаешь в квартире, а рядом глухие отсеки
остановленной жизни, уже не способной продлиться,
кто-то смотрит оттуда, как смотрят с портретов генсеки,
и еще мельтешит в физкультурных разводах столица.

или встретишь себя на замызганной лестничной клетке:
не найдешь, что сказать, и не выйдет с собой разговора,
только смотришь просяще на этого в ношеной кепке,
мол, еще постоим, ну, чего разбегаться так скоро.

незаметные вещи ведут свою жизнь, как улитки:
вот баллончик губами обласканной яркой помады,
два английских ключа и билет — разве это улики?
это так не нарочно и просит позорно пощады.

эта мелкая жизнь вымогает себе упрощенье,
горстку сахарных слез намывая из детских обманов,
и как после дождя, получив для себя отпущенье,
выползает наружу из сумочек или карманов.

так зачем их щадить? разве так поступает убийца?
и куда уходить, а уйдя, для чего возвращаться?
что здесь можно найти или в чем захотеть убедиться?
в том, что дети растут и земля продолжает вращаться...


(ИЗ ЕВАНГЕЛИЯ ОТ ТРАВЫ)

...Бог и трава понимают друг друга,
это им все равно, как занять или выпить,
но трава шевельнется волною испуга
и начнет растопырено листьями рыпать.

это Бог припозднился с какого-то света
и теперь возвращается полный предчувствий,
там Его принимают за мелкого шкета
по причине Его слишком редких присутствий.

ну, а здесь никого ни учить, ни стыдиться,
ни стоять на миру, как нашкодивший школьник,
разве прямо с земли вдруг шарахнется птица,
да и та нелюдимая, аки раскольник.

или встретишь на речке апостола павла
и пройдешь потихоньку на цыпочках мимо —
это были когда-то гоненья и травля,
а теперь не суди и не будешь судимым.

а теперь вечный кайф всем безвинно убитым
со смешком вспоминать, как их страшно пытали,
для того, кто прошел унижение бытом,
это входит в привычные рамки морали.

так заныкано крепко последнее слово
и еще так нагадят — еще выше крыши,
потому что по кайфу и сказано клево:
нет правды на земле, но правды нет и выше.

ну, а Он потихоньку на цыпочках мимо,
Сам с Собою немым говорком говорящий,
босичком по траве мимо третьего рима,
что вдали — как макет, куполками горящий.

и траву вслед за Ним не скатают, как коврик,
чем она и дерзит, не взирая на лица,
потому что ее многоразовый подвиг —
каждый год у Него под ногами стелиться.

потому-то и нету послушней народа,
потому-то и нету страны поднебесней,
потому-то в отечестве нету пророка,
что нет твари, чья вера травы бессловесней...


ПАРИЖ-МОСКВА ПРОЕЗДОМ

ты помнишь, сережа, пейзажи парижчины?
а видишь, сережа, пейзажи смоленщины:
откуда по ним расселились поприщины
и так некрасиво одетые женщины?

стоит экскаватор на станции проклятой
и роет зачем-то замученный грунт,
балдеет зима, и уж если не рохля ты,
то примешь полбанки под звуки «пер гюнт»:

динамик погнал со столба станционного.
но если бы здесь проживала сольвейг,
то с нею на пару борща порционного
почел бы за счастье в столовке, как шейх.

я зажил бы с ней в том расшатанном домике,
ложась по ночам на пружинный матрас,
лаская ее подувядшие холмики,
поскольку в провинции вянут на раз.

ну, местные, может быть, в рожу мне съездили,
попортили б быстро мой импортный френч.
а на фиг, сергей, мы во францию съездили?
не стали счастливей, не спикаем френч.

а здесь бы я просто сидел на завалинке
и долго смотрел в подуставшую даль,
такой неказистый, поникший и маленький,
какой я и есть. впрочем, это едва ль:

я ей бы купил пару фирменных шмоток,
одел бы детишек и вывез в москву.
тогда почему местной жизни ошметок
прогнал этот бред по загибам в мозгу?

откуда вина перед вечной провинцией,
как будто я что-то украл или жид?
и долго ли совесть, язвимая фикцией,
могет трепетать и еще дребезжит?

и можно ли всех осчастливить имуществом:
квартира в две клетки, видюшник, ковер?
а нет, так зачем своим сердцем скребущимся
вибрировать, зря озирая простор?

что можно исправить в таком мироздании,
где только и ждешь, что за чей-нибудь счет.
Господь, как разведчик, ушел на задание,
а здесь без него ни один не сечет.


(НИНЕ ИСКРЕНКО)

как перчатку, стяни с себя тело
и пройдись перед всеми раздетой душой,
ну, чего убиваться, что бюст небольшой,
ведь сейчас ты его не одела.

встреча с Богом несложное дело,
как всем классом сходить на рентген, в худшем случае —
                                         в одиночестве в гинекологический кабинет,
ведь, в конечном итоге, не важно — беременна ты или нет,
а чтоб был Гинеколог всемилостив и не чинил беспредела.

а пройдешь медосмотр и можешь гулять себе смело,
видишь, райские кущи посажены в парковом чинном порядке,
скучновато немного, ну да здесь уж такие порядки:
вегетарьянство и санитарные нормы отстрела.

вот и ты, наконец, распряжешь обостренное чувство прицела —
тут ни запахов тебе минрельсстроя,
                                                            ни шемаханской тебе колбасы,
здесь абсолютная беспредметность и даже не носят трусы,
ну и что, что стеснительно, а ты как хотела?

ты уже убедилась в пустяковости житейских невзгод
                                                                                        и земного удела?
ты уже насмотрелась на нас с надлежащей тебе высоты?
ты уже присмотрела для прибывающих следом повыше
                                                                                              и погуще кусты,
где бы мы разместились с закуской и прочим нехитрым заделом?

ты уже настрочила покруче стишат, как всегда ты умела?
ты нам их почитаешь? что с того, что мы будем придирчивы,
                                                                                                      как дураки,
если жизнь — только текст, то и смерть начинается
                                                                                       с предыдущей строки
после незначительного летального пробела.


БУДЬ ПРОХОЖИМ

                     джону хаю

человеки проходят и смотрят в тебя как в проем
ты для них — промежуток
                                            они для тебя — объем

и
   при
          беспрепятственном прохождении сквозь друг друга
ничего не чувствуешь кроме незначительного испуга

так пугаются овощи вызревая на огороде
формируя свое представление о необходимости и свободе

но наедине со своими отпечатками пальцев
                                                 со своей потливостью подмышек и ног
с угрызаемыми ногтями и совестью замусоленной как шнурок

со своими ботинками и засевшим в них кошмарным
                                                                            гвоздем подсознанья
ты — с проставленным чернильным штампом
                                               небесного отэка* второго сорта созданье

и воспринимая свое существованье
                                          как не подлежащий обжалованию раскрут
перебегаешь через улицу и вскакиваешь
                                                                  на пятнадцатый маршрут

едешь по пироговке до зубовской избавляясь
                                     от частностей словно сбрасывая напряженье
ведь пободчные мысли — это зондер-команда
                                                                           бьющая на пораженье

и вываливаясь из троллейбуса на остановке у садового кольца
ты вливаешься со среднестатистическим выражением лица

в циркуляцию жизни по венозной системе столицы —
можно здесь испариться
                                        но уже невозможно врубиться

для чего продолжать телепаться в каменистых ее берегах
если жизнь или смерть понимаются нами как страх

оказаться один на один со своим облапошенным бытом
стариком со старухой сидящими перед разбитым корытом

проклинающими
                             золотую рыбку
                                                       чей голосок инфернальный
на практике феней пестрит и сулит тебе рай криминальный

и векторно совпадая ты движешься в общей струе
изнывая в остаточном психологизме
                                                      как в заношенном нижнем белье

ведь известно заранее
                               что нельзя навсегда зацепиться за это движенье
что сюжет неподвижен как апофеоз пораженья

что бессодержательна сумма варьируемых посещений
                                  булочных кабинетов курортов больниц или касс
когда твое «я» отключаясь пускается в кроль или брасс

по житейским гольфстримам омывающим неравномерно
автобиографический материк
                           чьи широты вычисляются нами настолько примерно

что не избавляет от подавленности
                                                  включенность в тотальный процесс
циркуляции по улицам города с рефлексией наперевес

и вот когда на автопилоте
                              переулками выруливаешь на старый арбат
больше уже не требуется доказательств
                                                 и так каждый встречный горбат

поскольку не усомнится что исправить его может только могила
то есть мир невменяем
                                   и его социальность всегда обойдет тебя с тыла

и будучи ксероксом города неоднократно размножен
                                                          со сроками жизни себе на уме
чтобы стать профессиональным прохожим нацарапай
                                    ключом свое имя на свежеотштукатуренной стене

ты здесь был и довольно
                           и это максимально оправданное самовыраженье
безболезненнее египетских пирамид
                                           почти что Господне преображенье

________________
*отдел технического контроля


БОЛЬШАЯ СТИРКА

фашизм — радикальное моющее средство,
его применяют, когда по-другому уже не отмыть,
стайки зыбких подростков, спрямляющих детство,
играющих в принцев датских — в «быть или не быть».

в убитой действительности минимум вариантов,
дворы — это фабрики смерти, где западло постареть,
здесь без пробирок клонируется высшая раса мутантов,
третьего рейха достоин стяжавший бойцовую смерть.

улицы крупнозернисты, как будто мурашки по коже,
дома маршируют в ногу и вдруг срываются в бег,
выплеснись в стенке на стенку так, чтоб ботинком в рожу,
кровоподтеки залижет по-щенячьи преданный снег.

пырнуть, чтобы убедиться, как валок мешок с костями,
как обмякает, нарвавшись на обоюдозализанное остриё,
это азы гигиены, что-то вроде мелкой стирки руками,
как будто носки постираешь или свое обтруханное бельё.

а впереди еще время поточной машинной стирки,
когда полетят в центрифугу ворохи сношенных тел,
с семизначными номерами на нашитой нательной бирке,
когда всех помоют, окажется, что мало кто уцелел.

банно-прачеченый цех — преддверие к богадельне
с общепитовской столовой на дающих приют небесах,
сначала омоют в воде сыромятной, сухой и расстрельной,
а потом уже взвесят на медицинских напольных весах.

в пункте санобработки нет правых и нет виноватых,
здесь один только фельдшер и тот поспевает за всех,
смерть страшна для живых — для беспримесных и для пархатых,
а у мертвых она переходит в беззвучный оскаленный смех.

в чем различие рая со светлым и праздничным моргом,
ведь карающей влажной уборкой не брезговал даже Господь,
время массовой стирки граничит
                                           с невинным телячьим восторгом,
мировая душа отмокает, когда усыхает людская плоть

все китайские прачечные оборудованы бронзовыми котлами,
их выковали старинные мастера в эпоху древнего царства инь,
в них варились народы,
                             когда мы прятались за лесными стволами
и еще не засматривались в зауральскую косоглазую синь.

а теперь уже некуда деться от всюду дымящих котельных,
где сжигают горючие смеси на растопку идущих страстей,
здесь крутые огонь и вода сопрягаются в плясках смертельных
и для праведной силы давленья выжимается пар из костей.

и уже не народы встают на беспутных господ и хозяев,
а расходный живой материал умиляется жерлам махин,
сквозь которые гонят человечьи стада
                                                     и фасующих их вертухаев,
и для бесперебойной работы нужен только дешевый бензин.

а бензина у нас с керосином на столетия педикулеза,
на казенных кишащих нефтесосущих и кровопускающих гнид,
их трави — не трави, не берет их никакая к чертям передоза,
это время нас моет и лечит, не отбелит, так хоть отболит…


(СЧАСТЬЕ)

я же вижу как ты по периметру бродишь кругами
засекая ход мыслей изводишь нажатиями секундомер
сидя в медленных креслах всю жизнь проходили богами
сценами мозаичных сражений инкрустируя каждый квадратный метр

не задумываясь откуда взялись рептилевидные спины
меж лопатками бархат изгибов ландшафта шуршит под рукой
только вдумчиво ставить ступню в ватных тапочках не наступая на мины
два санитара с носилками тело выносят и это конечно другой

рядом ходит серийный убийца за воображаемой сейфовой дверью
или хлюпают «мартинсы» по желе на платформе станции «электросталь»
мы еще мозжечком ощущаем в заводном механизме империю
этот старый железный будильник гремит по ночам и уже кого хочешь достал

шестеренки из него выпадают а он все стучит анкерами
в комиссионку снести величавости нищенской хлам
только сами внутри его корпусной банки консервной болтаемся между мирами
по асфальту футболит ее прогулявший уроки болван

он почти планетарен он реальней чем мы или будда
его брошенный ранец хранит в себе вещие знаки судьбы
а валяется в иерусалимской пыли через него переступает из местных иуда
на подошве сандалий клеймо расправляющей крылья совы

в этом городе башни со звездами ждут своего муэдзина
и в томлении стелится тонкий пронзительный звук
тени разноэтажных строений сканируя улицы тянутся словно резина
их пастозно текущий состав корпускулярен и на ощупь упруг

он тебя обтекает когда ты выходишь во двор и садишься в машину
это я за тобой из подъезда с мусорным пластиковым мешком
синусоида жизни как двугорбый верблюд взобралась на вторую вершину
вместо третьей асимптоту вытянет долгим безвольным стежком

но пока все мы живы вплоть до зуммера в дальнем отсеке парижа
и пока с черепахи не слез оседлавший ее ахиллес
и пока еще время не жжет но сперва плотоядно оближет
и пока еще кровь не течет но уже разошелся порез

уязвимые стенки прорытого в толще тоннеля
только водкой лудить не стремаясь пробоин сквозных
полуобморок счастья шагреневой кожей смертелен
и когда происходит то бьет тренированным хуком под дых


(ДВА ЗАЗЕРКАЛЬЯ)

дисперсия веток в оконном периметре света
неоновый сумрак как часть инсталляции на венецианском биеннале
где выставочное пространство не предполагает ответа
за что эскпонаты разобраны будут в финале

единственный подлинный зритель сплошной череды экспозиций
сюда не придет и не купит входного билета
он сам расщиплен на летящие с неба частицы
на гиперборейскую манну в заснеженных главах завета

так микромиры проницают большие предметы
своей повсеместностью всех величин грандиозней
и сход вертикальных субстанций в беспамятстве выпавшей леты
как воздух скрепившие тонкой материи гвозди

и с помощью каждой из них глядя в темень жилого уюта
он видит любого поточным конвейерным зреньем
как смотрит кино если б было оно не мерцающим сном абсолюта
а способом видеть сидящих на зрительских креслах забвенья

так значит и я для него затемнение трасс в нисходящих пунктирах
ничем не нарушивший линий его созерцанья
вплетаемый в театр теней сквозь окно теплокровной квартиры
и в этом мы с ним изоморфны как два зазеркалья
Subscribe

  • СУЩЕСТВОВАНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕГО

    Существующее не требует понимания. Оно существует независимо от того, понимаете вы это или нет. Понимаю это я или нет. Никакие критерии не обеспечат…

  • ГЛУПЕЕ БАНДЮКОВ

    Не нужно никаких критериев для определения существующего. Если вы можете не считаться с тем, что я считаю существующим, не считайтесь. Если оно само,…

  • ЗНАТЬ И СУЩЕСТВОВАТЬ

    Нет никакой проблемы определить существующее более или менее достоверное. Но знать его досконально - вот непреодолимая задача. Знать и существовать…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments