markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Category:

ПОЭТИКА ПЕРСОНАЛЬНОГО ПРИСУТСТВИЯ


(предисловие к книге Максима Жукова, издание которой предполагается где-то через полгода)

Максим Жуков – наследник поэтических интенций 80-х прошлого века. Это такое наследство, которое получают не по завещанию. Оно валяется на дороге, его может подобрать любой. Но не каждый на это способен.

Это сложный объект. Для вступление в права наследства совершенно недостаточно инсталлировать в стихи ироничность и центонность Александра Еременко или найти параллели со всеядной полистилистикой Нины Искренко.

Поэтике Максима Жукова свойственна аконцептуальность. Для него нет выделенного поля, за границами которого нет поэтического и нет языка. Но главное – отсутствие декларируемых границ компенсируется высокой степенью персонализации.

В доминирующих современных нам концептуальных или оппонирующих концептуальности стихах прежде всего заявляются границы. И весь дальнейший интерес их прочтения вертится вокруг того, как эти границы соблюдаются. Стихи приобретают прикладное значение. Они прикладываются к декларируемым границам. Это определяет резкое падение у наших современников непосредственного интереса к самим поэтическим текстам и личности их авторов. Они оказываются второстепенными.

Вместо попыток убедить читателя в целесообразности манифестируемых задач, в случае Максима Жукова мы находим автора, который предлагает читателям себя. Но не как демиурга, не как мерило всех вещей. А как погруженного в мир вещей, где он один из многих и среди многих:

«Чужую веру проповедую:
у трёх вокзалов на ветру
Стою со шлюхами беседую,
за жизнь гнилые тёрки тру.
Повсюду слякоть невозможная,
в лучах заката витражи;
Тоска железная, дорожная;
менты, носильщики, бомжи».


Это сиротливая погруженность. Каждый осознает себя в ней как нечто тривиальное и в то же самое время не подлежащее обмену. Но это не индивидуализм, не упивающаяся своим эгоизмом, обслуживающая его, бесконечная утопающая сама в себе рефлексия и не энтропийное распыление своего «я».

Наоборот, это животрепещущая рецептивность персонального существа, незаменимого для самого себя в своей единичности. Приговоренного к самому себе. И этим принципиально отличающегося от индифферентного по отношению к себе неодушевленного предмета:

«Напечатай меня еще раз в этом странном журнале,
Напиши обо мне, что отыщет дорогу талант.
Проходя сквозь меня по неведомой диагонали,
Эти строки замрут на свету электрических ламп.

Ничего-то в ней нет, в зарыдавшей от скорби Психее,
И какая там скорбь, если нет для печали угла
В той обширной душе, что когда-то была посвежее,
Помоложе, бодрей и, должно быть, богаче была».


Персонализированный объем личности вместо границ концепта – вот что в стихах Максима Жукова рассеивает равнодушие читателя к другому. Максимально свободный лексический диапазон, иронию, переходящую в самоиронию, насыщенность повседневными бытовыми реалиями и ходовым символическим капиталом, смешением высоко и низкого – все это мы можем с лихвой найти не только у него. Этого достаточно у многих. Но, пожалуй, ни у кого другого мы не найдем такой степени персонального присутствия:

«И чтобы сродниться с эпохой,
твержу,
как в бреду,
как во сне:
Мне по хую, по хую, похуй!
И всё же, не по хую мне».


Сродниться с эпохой явно не очень-то складывается. И ничего похожего на мандельштамовское упрямство: «Попробуйте меня от века оторвать». Но Максима Жукова нельзя оторвать от его авторского текста, от его персонального говорения «вкось и вкривь»:

«Не ведая как,
по-каковски
я здесь говорю вкось и вкривь,
Но мне отпускает в киоске,
похожая на Суламифь
Скучающая продавщица –
помятый стаканчик, вино…
И что ещё может случиться,
когда всё случилось давно?».


Эта впаянность в текст достигается не за счет частоты употребления личных местоимений и повествования от первого лица, а за счет погруженности в персонально осязаемое существование:

«И весь в угасающих бликах,
как некогда Русью Мамай,
Идёт, спотыкаясь на стыках,
татаро-монгольский трамвай.
Он в сварочных швах многолетних
и в краске, облезшей на треть.
Он в парк убывает,
последний…
И мне на него не успеть».


Наполнение поэтики Максима Жукова – не мир вообще, как мы его себе представляем, а конкретное протяженное место в пространстве/времени, локализованное постоянным пребыванием в нем именно Максима Жукова. Здесь появляются и исчезают другие. Но только он неизменно и непрерывно присутствует тут.

Это стихи не про вычитанное в книжках, не подгонка незамысловатого личного опыта малахольного «ботаника» к художественным образцам, не умозрительное и максимально изощренное жонглирование этими образцами. И в то же время не наивное искусство или прямолинейный реализм.

В одном только цитировавшемся уже стихотворении «На железной дороге» реминисценции сразу трех стихотворений Александра Блока. Прежде всего у Александра Блока заимствовано само название. А еще появлявшаяся уже в самом начале, переставленная местами «тоска дорожная, железная». И в придачу к ней «три ярких глаза набегающих»:

«И долго длится пляс пугающий
на фоне меркнущих небес;
Три ярких глаза набегающих,
платформа длинная, навес».


Всё это укладывается в метрику совсем другого блоковского стихотворения – «Незнакомка», «дыша духами и туманами» которого трансформируется в:

«Где проводниц духи игривые
заволокли туманом зал,
Таджики, люди молчаливые,
метут вокзальный Тадж-Махал»
.

И, наконец, ресторанная тематика «Незнакомки» притягивает сюда цыганку из третьего блоковского стихотворения – «В ресторане»:

«И нагадав судьбу чудесную,
попав и в тему и в струю,
Цыганка крутится одесную.
– Спляши, цыганка, жизнь мою!»


Реминисценции из трех блоковских стихотворений являются здесь чем-то вроде следов затертого палимпсеста, поверх которого пишется остро современный текст, казалось бы, совершенно чуждый исходникам:

«И воробьи вокзальной мафией,
с отвагой праведной в груди
Ларьки штурмуют с порнографией –
на VHS и DVD.
Негоциант в кафе с бандосами
лэптоп засовывает в кейс;
Не подходите к ним с вопросами –
поберегите честь и фэйс»
.

Этим совмещением создается ощущение разворачивающегося в диахронии, укоренного в наслоениях времени текста. Этот прием присущ многим стихотворениям Максима Жукова.

Еще сильнее педалируется он во включенной в книгу обширной поэме – «Поэма новогодняя моя». В ее конце и вовсе прилагается целый список цитируемых классических и современных нам авторов.

Это делается не для того, чтобы продемонстрировать свою филологическую осведомленность, а потому что входит в состав персонального «я» Максима Жукова, является основой его поэтического формирования.

В том смысле, в каком предшественники и старшие современники в поэзии в самом деле становятся чем-то вроде палимпсеста, когда, усвоив их, в некотором роде затем приходится их стирать, чтобы поверх написать собственные поэтические тексты.

Здесь нет ничего от жонглирования. Это вызов. Это необходимое соотношение с предшественниками, которым определяется способность самому приобретать какую-то значимость.

Поэтика персонального присутствия – рискованная стратегия. Ее оправданность и успех определяются не усвоенностью образцов или, другими словами, начитанностью, а исключительно персональной содержательностью автора.

Интересен ли нам сам автор, его трансформируемый в поэтическое содержание личный опыт. Достаточно ли существенен он для нас как нефальсифицированная личность. Если нет, мы попросту не станем его читать.

Вот почему персональное присутствие – не то же самое, что лирическое. Это не погруженность в себя. Максим Жуков остро переживает внешнее, постоянно отзывается на него. Но это и не потеря себя в канве внешних событий.

Он всюду и во всем присутствует не в своей погруженности в себя, а вместе с собой. Он не лирическая сомнамбула, а постоянно соотносящийся с конкретикой самого себя и всего что его окружает.

И в этом его отличие от поэтов моего поколения. Мы жили в гораздо более вегетарианские времена и могли позволить себе время от времени сдавать свое «я» в гардероб. Чтобы приобрести некоторую значимость или весомость, нам было достаточно выйти за рамки традиционного или регламентированного.

Но у следующего за нами поколения уже не было такой возможности. К моменту его вхождения в литературу и правда «всё случилось давно». И ему не осталось ничего, чем можно было бы оправдать свое присутствие в литературе, кроме самого себя.

У каждого есть он сам, но для литературы этого совершенно недостаточно. Необходимо совпасть с диахронией, поймать свой ход времени. Не приписывать ему моделируемые смыслы, а войти в него и позволить ему подхватить тебя. Тогда оно само начинает наращивать твою биографию, вкладывать в нее смысл.

Максим Жуков начинал с «Театра на Юго-западе». А потом вместо полной сияющих надежд молодости получил шокирующую действительность 90-х. Как подавляющее большинство его сверстников, перебивался подручными средствами выживания в условиях рухнувшей страны. Жил, как и все тогда, на грани фола. И когда его поколение, уставшее от этого напряжения, ударилось в дауншифтинг, вдруг оказался в Крыму.

И это приобрело опережающий смысл. Случилось что-то вроде забегания вперед. Появились стихи 9-ого, 10-ого, 11-ого годов, воспринимающиеся сегодня как написанные в 14-ом:

«Отсюда твоя начинается быль:
Ни чести, ни славы, ни денег;
Лишь ходит по степи волнами ковыль –
Устойчивый крымский эндемик.

Как будто с Отчизной не порвана связь
И только с годами крепчает…
И та, что тебя так и не дождалась,
Стоит на перроне, встречает.

Как будто бы ты не погиб на войне,
А вышел, как все горожане,
На свет, где огонь разгребают во тьме
Татарские дети ножами»
.

А это можно было бы написать даже в еще не наступившем 16-ом или 17-ом или когда там Крым перестанет быть политическим мемом и снова станет только лишь туристическим брендом:

«В кафе,
в тарелке
на столе –
кальмар зачах.
Ты одинок на сей земле
на всех путях.
Коньяк, раздавленный, как клоп –
неконгруэнт…
Тоска – как непременный троп.
И Крым – как бренд.

И по дороге в Черноморск
под шорох шин
В наушниках играет «Doors»:
то «Doors», то «Queen».
И если есть на свете Крым,
то он – иной,
Где мне явился серафим
и вырвал мой…»
.

Откровение поэтики Максима Жукова состоит в том, что литературное искомое – это больше не демиургическая исключительность, а персональное присутствие…
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • СКЛАДЫВЫЮЩАЯСЯ САМА СОБОЙ

    Я не умею извлекать выгоду. Как только пытаюсь изловчиться и извлечь её, ничего не выходит или выходит так, чтоб лучше вообще ничего не выходило. Но…

  • БЛУЖДАНИЕ ПРОТИВ ПРИБЫТИЯ

    Очень часто, не пользуясь картами, я пытаюсь добрать в незнакомое место. На это уходит гораздо больше времени, чем если бы я пользовался картой. Но,…

  • УБЫТОЧНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

    В Советском Союзе имел место дефицит производства продуктов широко потребления. Но это не всегда значило, что чего-то не производилось или…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment