September 17th, 2009

основной признак реальности

Соприкоснувшись с чем бы то ни было, мы уже пытаемся его приватизировать, поскольку в пределах собственного понимания тут же начинаем интерпретировать то, с чем столкнулись. Но реальность всегда сопротивляется полной приватизации. Поэтому сопротивление полной приватизации и есть основной признак реальности. И лишь когда мы не встречаем препятствий для приватизации реальности, мы можем смело утверждать, что не выходим за рамки собственных представлений. Т.е. имеем дело не с реальностью, а со своими абстрагированными или виртуализированными представлениями о ней.

джон-буддизм

Джон развелся и стал дзэн-буддистским монахом. Год прожил в монастыре где-то под Сан-Франциско. И когда немного отошел от постигших его житейских потрясений, вышел из монастыря и возвратился в Нью-Йорк, чтобы быть ближе к дочери. Вернулся к преподаванию в университете. Даже к осуществлению своего давнего проекта — к переводам «Воронежских тетрадей» Осипа Мандельштама. Для чего в течении еще одного года добился получения четвертого в своей жизни Фулбрайтовского гранта — он абсолютный чемпион по получению Фулбрайтовских грантов. Уговорил жену — теперь уже бывшую — отпустить с ним дочь и прилетел на девять месяцев в Москву.

Мы с Патриком договорились о съеме для него квартиры в Староконюшенном переулке в полуквартале от Старого Арбата. С уютной кухней, соединенной с маленькой симпатичной столовой. Со спальней, высоким окном выходящей в тихий арбатский дворик. С зеркальной — от потолка до пола — стеной в большой светлой просторной гостиной, напоминающей танцкласс в балетном училище, которую Джон полностью отдал в распоряжение дочери, и где она тут же почувствовала себя маленькой балериной, встала на цыпочки и сделала несколько па.

И вот по всей этой квартире Джон первым делом насоорудил алтарей Будде. Один в прихожей рядом с телефоном. Другой на комоде в спальне. Третий в комнате дочери. И даже четвертый в туалете на застекленной полке над бачком, установив статуэтку Будды перед этнически стилизованной обложкой «Дао-дэ-дзин», а по бокам — палочки благовоний.

Я не принял этого всерьез. Мне трудно заподозрить в ком-то прямолинейный фетишизм. Думал, что так он просто украшает квартиру, придавая ей более обжитой вид.

Мандельштамом мы занимались за небольшим письменным столиком, который Джон для своего удобства расположил в непосредственной близости от кровати, у окна, перед которым маячила беспризорная дворовая растительность. На нем стоял аймаковский компьютер. Непосредственно перед компьютером садился Джон. Рядом Патрик. А я у стеночки, сбоку от окна и немного боком к компьютеру.

Компьютер был мне без надобности. Я не специалист в английском. Я даже не специалист по Мандельштаму. Я вообще ни в чем не специалист. Разве что в патологической неспециализации.

Но в один особенно жаркий день Патрик предпочел работать стоя. Он достал бутылку воды из холодильника и с нею в руках встал в некотором отдалении от компьютера и в непосредственной близости от комода. При этом, делая глоток, он каждый раз, не придавая этому значения, совершенно неумышленно ставил бутылку на комод, т.е. на сооруженный Джоном и священный для него алтарь, непосредственно перед носом у стоявшего там Будды.

И каждый раз, когда он это делал, Джон внутренне содрогался, но не подавал виду. На третий или четвертый раз он не выдержал. И неожиданно для нас, но максимально дружелюбно, как это и подобает буддистскому монаху, попросил Патрика, если это его не затруднит, больше не ставить бутылку на комод, обратив его внимание, что это не просто комод, а алтарь. Патрик сразу же убрал бутылку. Но спонтанность, с которой мы до этого работали, была безнадежно утрачена. Повисла неловкая пауза.

Забавная деталь. Джон обратился к Патрику по-русски. И вообще эти два стопроцентных американца в моем присутствии говорили между собой исключительно по-русски. Причем Патрик говорил вполне прилично, а Джон иногда настолько коверкал слова, что Патрик его не понимал.

Это была умора. Два американца, которым ничего не стоило понять друг друга, мучились, объясняясь между собой на чужом им языке. Время от времени меня даже охватывало сострадание, и я настойчиво предлагал им перейти на английский. Но врожденная протестантская этика заставляла их стойко переносить все трудности общения на иностранном языке. К тому же мой английский был еще хуже, чем русский Джона.

Чтобы разрядить возникшую паузу, я высмеял Джона. Выставил его в качестве героини известной притчи, которая так любила принадлежащее ей деревянное изваяние Будды и с таким рвением возжигала перед ним благовония, что однажды сожгла ему нос.

Джон охотно прикинулся пристыженным. Стал оправдываться. И я всерьез поверил в собственное над ним превосходство. Типа того, что бедный Джон записался в монахи, но так и не просек в чем суть дзэн-буддизма. Ведь в дзэн-буддизме неприемлем любой фетишизм. А я формально никакой не дзэн-буддист, зато секу его лучше Джона. Даже несмотря на проведенный им год в монастыре.

После занятий Мандельштамом мы, как обычно, отправились обедать и выпить пива. Джон угощал. Мы долго добирались на метро до «Пропаганды», которую предпочитали всем другим заведением за редкостное сочетание низких цен и весьма приличного качества подаваемой там еды. По дороге я не мог удержаться, чтоб не доставить себе удовольствие и еще пару раз не выставить фетишизм Джона в комическом виде.

В «Пропаганде», сделав заказ, Джон с Патриком отправились в туалет мыть руки. А я остался сидеть за столиком, чтобы не пугать официантку. Бог знает, что бы она подумала, обнаружив наше дружное отсутствие. Например, что мы решили зло пошутить. Сделали заказ и смылись.

Первым из туалета вернулся Джон. Официантка уже принесла три пива. Джон отхлебнул приличный глоток, откинулся на спинку стула и приготовился к предстоящему неторопливому приятному трепу, сопровождающему процесс поедания пищи. Но сперва посчитал необходимым исчерпать тему фетишизма. Для чего доверительно сообщил мне, что в туалете извинился перед Патриком за сделанное ему дома замечание.

Тут уже я совсем почувствовал себя законченным гуру или бодхисатвой. Готовая нравоучительная сентенция сама плыла мне в руки. И я в крайней степени самолюбования изрек:

— Патрик давно уже убрал пластиковую бутылку с алтаря Будды, а для тебя она все еще там стоит.

В этот момент я отклонился от дзэн-буддизма еще дальше, чем Джон со своим фетишизмом.