September 15th, 2009

ДИАЛЕКТИКА НЕСВОБОДЫ

             Никто не ответит на мои вопросы и никто не ответит на твои вопросы. Только ты сам найдешь ответы на свои вопросы и мои вопросы. Но меня не устроят твои ответы на мои вопросы и твои вопросы. И я найду свои ответы на свои вопросы и твои вопросы.

             И потому разочарования не избежать. Не избежать отчуждения. Твои ответы разочаруют меня, а мои ответы — тебя. И мы частично утратим интерес друг к другу.

            И если не останется между нами ничего утилитарного, то и этот частичный интерес иссякнет. Мы навсегда потеряем друг друга во времени и пространстве. Ты станешь безразличен мне, а я — тебе.

            Но кто-то привязал нас друг к другу утилитарным, и мы сосуществуем, скрежеща зубами. Кто-то позаботился, чтобы нам, несмотря на равнодушие, не отвязаться друг от друга. И от этой насильственной привязанности равнодушие переходит в ненависть одного к другому.

            Поэтому-то мы и проживем эту жизнь в резких перепадах от любви к ненависти. И умирая, с недоумением оглядываемся на прожитую жизнь, не понимая, для чего и кому это надо было так устроить. Или это мы сами так устроены.

            От страха жить поодиночке, мы сгрудились в племя. От страха друг перед другом племена слились в народы. От страха друг перед другом народов устроились государства. На свете не стало свободного места.

            Все мы плохо приспособлены к этой несвободе. Но кто-то плохо, а кто-то еще хуже. И те, кто всего лишь плохо, утешают себя за счет тех, кто еще хуже. Утешают себя утешением, что пусть им и плохо, но огромному большинству еще плохее.

            Из нас самих, из наших страхов сложилась эта безрадостная картина. И тот, кто лучше приспособлен к несвободе, хуже понимает это положение вещей. А тот, кто хуже приспособлен, лучше понимает.

            И прежде всего он понимает, что тому, кто приспособлен к несвободе хуже, бесполезно пытаться приспособиться лучше того, кто приспособлен лучше. И как ни перекраивай эту несвободу, лучше от этого не становится.

            А тот, кто понимает хуже, но лучше приспособлен, никак не возьмет в толк, отчего никому не становится лучше, хоть он и так может перекроить эту несвободу и этак. А ведь то, что он может перекроить несвободу и так и этак, — это уже само по себе почти что свобода.

            По крайней мере ему так кажется, что это свобода. Но ему недостаточно, чтобы так казалось ему одному. Он хочет, чтоб и другим казалось так же. Он не понимает, что, чем доступней ему перекраивать нашу общую несвободу и так и этак, тем все больше и больше он вгоняет других во все большую и большую зависимость.

            Он кичится. Смотрите, как получается у меня. Если б и вы могли так же, то и вам было бы так же хорошо, как мне. Если б все могли, как я, то всем было бы хорошо.

            Но он обманывается сам и обманывает других. Чем больше других умеют как он, тем меньше свободы перекраивать несвободу остается ему. Он только и может быть таким всемогущим за счет того, что никоим образом не допустить, чтобы другие могли делать то же, что он.

            Внутри несвободы свободы не хватит никому. И даже если взвалить всю несвободу на других, а одному позволить делать с ними и их несвободой все, что он ни пожелает по собственному усмотрению, и эта свобода не будет свободой, а будет несвободой.

            Но такая несвобода будет для этого одного большим утешением и большим обманом. Утешением потому, что взвалив на себя всю мыслимую несвободу, они должны будут убедить себя, что их полностью удовлетворяют его ответы на его вопросы и его ответы на их вопросы.

            А обманом потому, что взвалив на себя всю мыслимую несвободу, немыслимой несвободы они на себя все равно не взвалят. И чем больше они станут убеждать себя, что его ответы на их вопросы — это их ответы на их вопросы, тем меньше его собственные ответы на его собственные вопросы и вправду будут его собственными ответами на его собственные вопросы.

            И в итоге все равно ни один не найдет успокоения, потому что несвободой успокоиться нельзя. Даже если распределить несвободу как можно равномерней. Даже если как можно больше людей получат доступ к свободной манипуляции несвободой, — хоть свобода манипуляции несвободой будет для каждого из них несравненно меньшей, чем такая свобода для одного, — но и тогда не успокоиться никому.

            Может быть, можно было бы успокоиться, распределив несвободу равномерно между всеми без исключения. Но в том-то все и дело, что несвободу распределить равномерно между всеми без исключения нельзя.

            Тотально равномерная несвобода не будет свободой, а будет небытием. Равномерным не может быть утилитаризм. Потому что неравномерны мы сами. И чтобы связать нас утилитаризмом, связать нас несвободой, нужна неравномерность. Равномерностью нас не свяжешь.

полемика вокруг фрагмента «где зарыта метареалистическая собака»-7 (уточнение)

markshat
2009-09-15 06:27  pm
 
Мне показался поверхностным или недостаточно конкретным мой ответ
exizt(у), опубликованный вместе с его комментом в позапрошлом посте. Поэтому я свой ответ переписал и публикую на случай, если наш с ним диалог интересен кому-нибудь еще кроме нас двоих:

Кажется, в час с лишним ночи я невнимательно ответил на Ваше предыдущее письмо. Сейчас я перечитал его и почувствовал необходимость конкретизировать свой ответ, разумеется, насколько это у меня получится.

Конечно же одноклеточное частотно проявляет свои стабильные свойства не только в описании, но и в размножении, в обмене веществ и мало ли в чем еще. Просто в силу специфики моих интересов его жизнедеятельность рассматривается мной как аспект описания реальности.

Относительно желаний я уже высказался. Могу лишь повторить, что желанием ничего не исчерпывается. Они ничего не объясняют именно потому, что источник желаний не известен. Я предполагаю, что это реальность. Клетка переползает из тени в свет не в силу желаний, а в силу своих свойств, которые заданы ей характером ее обосбленности от реальности, которая ее же и обособила. В этом смысле желания не возбудители действия, а производное свойств всякого организма.

Теперь давайте разберемся с произвольностью знака. Не знаю, с чего Вы взяли, что я считаю знак непроизвольным. Произвольность и непроизвольность чего-либо определяются способностью его контролировать. Именно конвенциональный характер, приписываемый языку, подразумевает, что язык и знак как его составляющая часть контролируются теми, кто принял эту конвенцию, т.е. людьми. Никак не могу с этим согласиться. Мне представляется, что скорее язык контролирует людей, нежели они его. Именно то, что певобытные чучмеки осознали закрепленность некоторых своих восклицаний за некоторыми проявлениями реальности, говорит за то, что знак произволен. Но произволен он по отношению к человеку. В том смысле, что произвол человека на него не распространется.

Это не противоречит детерминированности самого человека. Мы не считываем эту детерминированность как открытую нам достоверную книгу судеб. Поэтому прогноз на будущее всегда для нас остается инвариантным. Он известен реальности, но не нам. Это и есть произвольность. Вот почему с моей точки зрения детерминированность и произвольность не противоречат друг другу. Они просто находятся на разных этажах взаимодействия с действительностью (актуализированной реальностью).

Случай с ребенком тоже объясняется не его нежеланием идти в школу, а его свойством быть в некоторой степени свободным от дискурса взрослых. Если Вы захотите еще раз прочесть этот пассаж из моей «Собаки», Вы в этом убедитесь. А заодно убедитесь, что моя интерпретация распространяется за пределы логики желаний. Повторюсь, она аппелирует к свойствам. А свойства задаются реальностью, ее способами обособления того или иного организма.