August 18th, 2009

где зарыта метареалистическая собака - 31

Сосредоточенность на времени у Корзыбского легко объяснима. Традиционная лингвистика, как и вся наука в целом, мало занималась временем, а больше пространством. Когда я учился на филфаке МГУ, практиковались пространственные категории: обычно рассматривались «синхронные срезы», которые разбирались с формальной точки зрения. А время рассматривалось как последовательность таких срезов. Семантика же относилась к чему-то диахронному и практически ненаучному. Вот Корзыбский и делает упор на времени, на диахронии. На этом и должна строится семантика.

Тем более, что, начиная с Эйнштейна, в релятивистской физике пространство и время перестали рассматривать отдельно, возникло новое единое четвертое измерение: пространство-время. И пространство Эйнштейн искривил, сделал его нелинейным.

Кстати о релятивистской физике. В метареализме мне всегда нравилось то, что в нем отражалось современное представление о физической реальности. С тех пор, как человечество столкнулось с тем, что физический мир не таков, как его представляли себе Ньютон или Лейбниц, что материальные объекты не так уж материальны, не так уж надежны и предсказуемы, у всех поплыла почва под ногами. Релятивизм приобрел всепроникающий характер. Не зря новый папа римский собирается бороться с релятивизмом в религиозном мировоззрении в первую очередь.

При этом всепроникающем характере релятивизма, очень многие вещи в нашей повседневной жизни тем не менее продолжают сохранять стабильные предсказуемые свойства. Мы все так же, отправляя в рот кусок еды, получаем предсказуемые, ожидаемые ощущения. Все так же ходим по земле, в общем, не особенно опасаясь провалиться. Наши тела и лица, хоть и меняются медленно, но все же остаются достаточно узнаваемыми.

Вот это оксюморонное сочетание релятивистского взгляда на реальность со способностью этой реальности все же быть достаточно стабильной – больше всего и привлекает меня в метареализме. Его метафоры не интерпретируются с логической ясностью, но одновременно не порывают связи с реальностью. Она продолжает быть в них узнаваемой, даже еще более узнаваемой, чем в реалистической метафоре, потому что отражает подлинную релятивистскую реальность. Все это имеет ярко выраженный интеллектуальный характер. Это не эмоциональная сентиментальная целостность эпохи романтизма.