April 22nd, 2009

четвертый ход трехходовки (продолжение)

Евгений  Никитин начал ровно там, где остановилась его предшественники, транслировавшись в архетипическом персонаже из наделенной экзистенциальным моделированием пьесы Самюэля Беккета «Магнитофонная лента Креппа». На сцене Крепп в полном одиночестве склонился над магнитофоном и, как маньяк, бесконца прокручивает вперед и назад одну единственную магнитофонную запись, обладающую для него неразменной личной ценностью в мире всепоглощающего и обезличивающего влияния гиперреального. Это все равно, что бесконца кружить в пределах одного и того же, где все, в том числе, даже диаметрально противоположные преставления являются своего рода одним и тем же вывернутым наизнанку носком. Само по себе выворачивание носка обладает довольно ограниченным ресурсом перформативности. Вот почему практически любой автор художественных текстов лишился свойств субъекта и остался вдруг один на один с собой, вне всеобщего производства и обмена, в качестве производителя и потребителя своих текстов в одном лице. Не удивительно, что такая ситуация представлялась безнадежно тупиковой. Ровно в ней очутился Евгений Никитин в чуждой ему Германии, куда в довольно еще зависимом возрасте эмигрировал вместе со своей еврейской мамой, где так и не сумел прижиться и откуда, в конце концов, сбежал назад, туда, откуда начался его безуспешный эскапизм, вполне вписывающийся в архетип артистических стратегий прошлого века. Но если последовательный эскапист обычно не возвращается к исходному пункту, бесконца устремляясь к нему только в своих мыслях, то разворот эскапизма назад, к библейскому сюжету возвращения блудного сына, приобретал значение фактического замутнения обратимой инфантильной архаичностью дистиллированного акта постмодернисткой артистической стратегии. Всему этому предшествовало, не могло не предшествовать, разрешение ситуации беккетовского Креппа. В состоянии полного отчуждения в новой дискомфортной для него среде обитания Евгений Никитин оказался, как Крепп, один на один с электронным носителем. Но если в случае Креппа это был допотопный магнитофон с еще более допотопной бобиной, то перед Евгением Никитиным был зловеще мерцающий в темной германской ночи продвинутый комп. Что мог извлечь Крепп из своего магнитофона, кроме унылой тавтологии? Его максимальным достижением мог быть только широко распространившийся в магнитофонных записях и разносившийся из всех открытых окон хрипловатый шансон, в короткий отрезок времени достигший своей кульминационной распространенности и превративший миллионы своих стремительно стареющих и устаревающих почитателей в минирепликаты того же самого Креппа. Но Евгений Никитин обнаружил в своем электронном носителе нового поколения то самое средство производства и обмена, которое было изъято у поэзии репрессивным временем периода переходных формаций. Он втянулся в его контекстуальную игру и в один прекрасный момент с неизбежность оказался среди модераторов массового ресурса Стихи.ру. В этом качестве он превратился в машину по прочтению чужих поэтических текстов в невообразимом количестве. В какой-то момент его жизнь свелась к безумной сосредоточенности на этом галопирующем маниакальном чтении, в процессе которого сложилась его собственная поэтическая рецепция. Но зато, в отличие от Креппа, он получил возможность выйти за ограниченные пределы сакральной «магнитофонной записи», т.е. за пределы безысходно цикличного, и втянуться в линейные отношения с себе подобными. Он вступил на новое поле еще не узаконенного производства и обмена. Так, не подозревая того, он разрешил абсурдную тупиковую ситуацию, маячившую в перспективе постмодернизма, неуклонно клонящегося к необратимой фатальной расфокусировке смысла, и сделал четвертый шаг в программной, не предполагающей этого шага трехходовке.