markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ПОСЛЕ И ПОСЛЕ (эссеистика)

МЕЖДУ ТЕКСТОМ И ХЕППЕНИНГОМ

Я не люблю мемориального контента. И потому не стану рассказывать, как на пьяных вечеринках Нина оголтело наяривала на фортепиано. Как мы с Джоном, напившись в стельку, отплясывали нечто несусветное и зачем-то ритуально выбросили в окно 18 этажа «Частотный словарь русского языка», благополучно никого из прохожих при этом не убив. Как в самом начале нищих 90-ых за два дня поэтического фестиваля в Смоленске скупили на местном рынке всё шампанское. Почему-то в эти два дня нам нравилось напиваться шампанским. Буквально «всё», потому что мы объехали на такси все магазины и больше ни одной бутылки в городе найти не удалось. Как из-за нарушенной чрезмерным употреблением алкоголя координации движений Джон обварил кипятком ногу Бунимовичу. Как во время перформанса Нина расстегивала кофточку и вполне пристойно слегка приоткрывала грудь. А после Смоленска выяснилось, что у нее рак груди. Как мы с Джоном устроили ее в Онкоцентр на Каширке. Как после не оставившей никакой надежды операции до полной отключки напились в кабинете у хирурга. Как уже почти перед самым концом Джон чуть ли ни насильно привез меня домой к накаченной наркотиками лежавшей в полубреду Нине. Мы втроем вместе с Сережей – ее мужем – предсказуемо напились у них на кухне до частичной потери чувства самосохранения. И потому на обратном пути в такси смертельно разругались и решили застрелить друг друга. Заехали к Ереме и потребовали, чтоб он добыл нам пистолет. Хитрый Ерема не стал отказываться, ушел якобы за пистолетом и очень долго не возвращался. Не знаю, вернулся ли он вообще домой в эту ночь. В конце концов, мы с Джоном начали тупо драться в квартире Еремы на глазах у оставшегося присмотреть за нами слегка ошалевшего Бунимовича, жившего по соседству. Вскоре Нина умерла. Ее хоронили в церквушке, которая вдруг неожиданно обнаружилась на пустыре напротив ее дома. На этом собственно и закончился клуб «Поэзия».
Нет, лучше я попытаюсь изложить свое понимание диалектики теста и хеппенинга. Клуб «Поэзия» не был трендом. Входивших в него поэтов не объединяла общность художественного метода. Напротив, его составляли довольно разные по своим творческим манерам авторы. Единственное, в чем они сходились, это повышенное внимание к текстам. Автор оценивался по качеству текста, по степени концентрации генерируемых в нем смыслов. Если у кого-либо этот показатель опускался ниже допустимого уровня, то такой автор игнорировался. Такое повышенное внимание к тексту было вполне объяснимо.
Вплоть до середины 80-х государство узурпировало хеппенинги. Неконтролируемые хеппенинги были практически невозможны. Все хеппенинги должны были проходить под строгим надзором. Самыми массовыми разрешенными хеппенингами были первомайские и ноябрьские демонстрации, имитировавшие всеобщую преданность и безбрежное воодушевление. Свободу хеппенингов тогда с успехом заменяли регулярные застолья и пьянки, временами бывавшие довольно многолюдными. Или длиннющие очереди за чем-либо остро дефицитным.
Тексты контролировать сложнее. Им не требуется сколько-нибудь значительной территории и синхронного коллективного действия. Как показал самиздат, вся цепочка автор/распространитель/читатель действует келейно, на свой страх и риск. Тем не менее в эту цепочку могут быть вовлечены большие и довольно качественные массы населения. Чтобы добыть труднодоступную книгу, запрещенный или самиздатовский текст, шли на преступление, рисковали благополучием и свободой. На тексты буквально молились. В них вчитывались. В этом наглядно видна сверхсоциальная природа текста. Возможно, именно с этого начался разрыв между текстом и хеппенингом.
Для меня этот разрыв отчетливо проявился на художественной выставке в павильоне «Пчеловодство». Это был один из ранних единичных разрешенных властями альтернативных хеппенингов. Я хорошо помню, как мы долго стояли в длиннющей очереди, испытывая кайф от участия в чем-то дефицитном. Точно такое же ощущение мы с женой пережили, отстояв однажды длиннющую очередь в Новоарбатском гастрономе за крайне редко в ту пору поступавшими в продажу ананасами. Но зато я совершенно не помню «текстов» – в данном случае картин – на этой достопамятной выставке. Кроме разве что одутловатых физиономий на полотнах Целкова, которые, кстати говоря, по сути не являются живописью.
Но не всегда было так. Лет за сто до этого не менее скандальные выставки импрессионистов запомнились не столько сами по себе, сколько именно своими «текстами», т.е. картинами. Любой продвинутый интеллектуал многие из них помнил наизусть. Не удивительно, ведь едва ли ни каждая из них запечатлелась, как этап в трансформации принципов искусства живописи.
Но уже сто лет спустя акценты изменились. Оказалось, что для хеппенинга тексты не так уж и важны. Что ими всего лишь манифестируется специфика того или иного хеппенинга. И потому на альтернативном хеппенинге они играют ровно ту же самую роль, что и наглядная агитация на официозных демонстрациях. Ну кто всерьез станет читать лозунги на майских или ноябрьских транспарантах? Ничего выбивающегося из идеологически заданных рамок на них прочесть все равно было нельзя. Точно так же сама по себе «наглядная агитация» альтернативных хеппенингов теряла сколько-нибудь самостоятельный смысл.
Мало того, самим хеппенингом упрощается стоящая перед авторами задача. Не надо больше ломать голову над текстами. Представляете, сколько шуму можно было бы наделать в свое время, если б у кого-то появился хоть малейший шанс пройти по Красной площади всего лишь с незамысловатыми лозунгами типа «Даешь свободный рынок!» или «Да здравствует многопартийная система!» вместо обычных «Даешь пятилетку в четыре года!» и «Слава КПСС!»? Таким образом в рамках хеппенинга смысл генерируется не самим текстом, а рикошетом от окружающей действительности.
В начале 80-х стало очевидно, что тоталитарная система дает слабину. И это открывало невиданные перспективы перед хеппенингом. Первым их оценил Ерема. Наряду с сугубо метареалистическими стихами им писались стихотворения с элементами хеппенинга. Так вполне осознанно и целенаправленно им было сконструировано стихотворение, принесшее ему титул «короля поэтов», где среди прочего с последовательной концептуальностью, без изменений, было вставлено четверостишье из полублатной песенки.
Удивительно, что первой это разочаровало Нину Искренко. Однажды в журнале «Юность», на студии Ковальджи, где он впервые читал именно хеппенингового плана тексты, она сказала мне, что по ее мнению Ерема кончился. Это тем более поразительно, что ей самой хеппенинг был свойственен в полной мере. Но такова была сила нашего подспудного неконтролируемого ощущения, что движение в сторону хеппенинга – это автоматическое снижение качества текста. Даже сам Ерема еще раньше поведал мне как-то в троллейбусе по дороге из журнала «Юность», что стал писать такие «тонкие толстые стихи, которые, может быть, еще тоньше, чем тонкие». Т.е. в общем-то не был в этом уверен.
Тогда мы еще не подозревали, до какой степени въезжаем в эпоху хеппенинга. Возникновение клуба «Поэзия» архетипически совпало с наступлением этой эпохи. Само по себе его учреждение было хеппенингом. Чреда бурных учредительных собраний своей демагогичной страстностью предвосхищающе напоминала впервые транслировавшиеся через несколько лет в прямом эфире заседания Верховного Совета. Ведь клуб «Поэзия» сперва возник как альтернативный союз писателей со всеми вытекающими отсюда последствиями. А именно, с такой же забюрократизированностью и шорами коллективного бессознательного, являющимися благодатной средой для всяческого рода демагогов и графоманов.
Но в таком своем виде он просуществовал относительно недолго. Как только распался зловещий, гегемонистский, власть предержащий Союз писателей, клуб «Поэзия» тут же прекратил свое существование в организованном бюрократически оформленном виде. Попросту не от чего стало рикошетить.
Клуб «Поэзия» прекратил свое существование как институция и распался на множество самодеятельных объединений. Состав того объединения, к которому перешел бренд «клуб «Поэзия» и которое существовало от хеппенинга к хеппенингу, носил весьма неустойчивый характер. В инициируемых Ниной Искренко хеппенингах активно участвовали концептуалист Пригов, члены объединения «Эпсилон-салон» Литвак и Байтов, а так же Туркин, который вместе с Гуголевым составили группу, название которой я сейчас не припомню. Левин и Строчков тоже представляли собой устойчивый дуэт. В какой-то момент присоединился председатель ПЭН-клуба Ткаченко. И даже, как мне рассказывал Бунимович, просился принять участие престарелый Рейн. А еще, надо добавить, единственным и бессменным президентом клуба с самого начала, с еще институциональной поры его существования, стал Иртеньев, с которым до этого мы вообще практически не пересекались.
Но лично для меня интересно не это. Чем дальше вся культура в целом погружалась в хеппенинговую стихию, тем все меньше и меньше отводилось в ней места собственно текстам. В конце концов, это привело к тому, что читать стихи на поэтических хеппенингах стало по меньшей мере дурным тоном, если не сказать, попросту неприличным. Все были не прочь прочесть свои стихи, но не хотели слушать чужие. Дело в том, что хеппенинг – это организованное, ни в коем случае не спонтанное событие, которому предшествует тематический проект. А если есть проект, то реализовать его может практически любой. То есть проблема заключалась даже не в том, что хеппенинг стирает грань между автором и читателем, и все стали авторами. А в том, что сама по себе реализация проекта есть нечто избыточное.
Так возник типичный графоманский синдром. Никто не хотел слушать стихов и всем хотелось поскорее перейти ко второй тусовочной части или свалить с парой-тройкой друзей и где-нибудь выпить. Или просто свалить без какого-либо продолжения. Это не могло не вызвать разочарования у большинства моих товарищей, сформировавшихся в эпоху повышенного внимания к тексту.
В результате из близкой мне поэтической среды один за одним стали выбывать те, с кем я привычно себя идентифицировал. Это Иван Жданов, которому хеппенинг был просто противопоказан по определению. Это не чуждый тусовочности Алексей Парщиков, отбывший за рубеж. И что особенно примечательно, одним из первых разочаровавшихся и выбывших из всех хеппенингов оказался первозванный хеппенингист Ерема. Поскольку стихи стремительно теряли свое значение, а тусовка была ему не интересна, то он предпочитал переход сразу к третьей заключительной пост-тусовочной стадии, т.е. распитию алкогольных напитков в компании нескольких друзей, что было легко осуществимо вне всякого хеппенинга.
Что говорить тогда о присутствующем здесь Арабове, чьи стихи подобно стихам Еремы претерпели изоморфную культурному процессу метаморфозу от перетекающего из образа в образ метареализма к хеппенинговой соцартовости? Очень скоро любая разновидность тусовочности стала вызывать у него устойчивую идиосинкразию. На мой взгляд, это решительным образом повлияло на дальнейшую трансформацию его творческой манеры, пришедшей к полному игнорированию требований хеппенинга. А ведь его соцартовские стихи принесли ему несомненный успех.
Мы с Бунимовичем держались до конца. Но после каждого очередного хеппенинга нас с ним буквально тошнило от отвращения. Свобода хеппенинга становилась все смехотворней и смехотворней по сравнению с бушевавшей вокруг стихией телевидения, предпринимательства и политического театра. И мы каждый раз давали друг другу обещание, что последний раз участвуем в инициируемых Ниной хеппенингах. Но личная привязанность к Нине заставляла нас отложить последний раз до следующего раза.
Это тянулось до того момента, когда в последний год жизни смертельная болезнь лишила саму Нину свободы передвижения. Будучи прикованной к постели, она вынужденно возвратилась от хеппенинга к тексту и написала, может быть, свои самые сильные стихи.
Но почему же тогда запомнилось такое рассыпавшееся на ходу, недолговечное и непрочное образование, как клуб «Поэзия»? Скорее всего потому, что оно было чем-то вроде перехода на новый уровень в компьютерной игре. Тогда текст для нас еще не перестал быть текстом, а хеппенинг не стал хеппенингом ради хеппенинга. Такой завис и есть точка выхода из цикличности, снова и снова вовлекающей нас в синхронный бег времени. Непродолжительный просвет, когда просматривается нечто диахронное, стержневое, на чем, как резьба, нарезаются бесконечные круги, по которым автор, как в какой-нибудь банальной стрелялке, гоняется за эфемерными целями только для того, чтобы узнать, что на следующем витке произойдет усложнение и опять придется гоняться за чем-то, что не обладает всей полнотой завершения. Ведь только тогда, в такой момент перехода на новый уровень, ты можешь отвлечься от бессмысленной погони и чисто метафизически соотнести себя с реальностью. Так какой-нибудь задвинутый геймер получает возможность на мгновение откинуться на спинку стула, закинуть за голову руки, потянуться, размять суставы и прежде, чем нажать плашку «продолжение игры», подумать, что всё вокруг него еще более эфемерно, чем затянувшая его игра.
Subscribe

  • СКЛАДЫВЫЮЩАЯСЯ САМА СОБОЙ

    Я не умею извлекать выгоду. Как только пытаюсь изловчиться и извлечь её, ничего не выходит или выходит так, чтоб лучше вообще ничего не выходило. Но…

  • БЛУЖДАНИЕ ПРОТИВ ПРИБЫТИЯ

    Очень часто, не пользуясь картами, я пытаюсь добрать в незнакомое место. На это уходит гораздо больше времени, чем если бы я пользовался картой. Но,…

  • УБЫТОЧНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

    В Советском Союзе имел место дефицит производства продуктов широко потребления. Но это не всегда значило, что чего-то не производилось или…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments

  • СКЛАДЫВЫЮЩАЯСЯ САМА СОБОЙ

    Я не умею извлекать выгоду. Как только пытаюсь изловчиться и извлечь её, ничего не выходит или выходит так, чтоб лучше вообще ничего не выходило. Но…

  • БЛУЖДАНИЕ ПРОТИВ ПРИБЫТИЯ

    Очень часто, не пользуясь картами, я пытаюсь добрать в незнакомое место. На это уходит гораздо больше времени, чем если бы я пользовался картой. Но,…

  • УБЫТОЧНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

    В Советском Союзе имел место дефицит производства продуктов широко потребления. Но это не всегда значило, что чего-то не производилось или…