markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Categories:

ПОСЛЕ И ПОСЛЕ (эссеистика)

ПАРАЛЛЕЛЬНАЯ ВЛАСТЬ

27 февраля 1918 года в Политехническом выбирали «короля поэтов». Всего четыре месяца Революции. Разогнано Учредительное собрание. Финляндия, Литва, Эстония заявили о восстановлении своей независимости. Немцы оккупировали Украину. Вот-вот будет подписан сепаратный Брестский мир. С февраля введен Григорианский календарь. После 31-го января сразу же наступило 14 февраля. Это был самый короткий год в истории России. Его продолжительность составила 352 дня.
В этот год родились: Александр Исаевич Солженицын – будущий писатель, лауреат Нобелевской премии, Георгий Михайлович Вицин – будущий всенародно любимый актер, Леонард Бернстайн – будущий всемирно известный американский композитор и дирижер, Николау Чаушеску – будущий румынский диктатор, два будущих Египетских президента – Гамаль Абдель Насер и Анвар Садат, годом раньше родился будущий американский президент – Джон Кеннеди. Умерли: Эдмон Ростан – французский поэт и драматург, Гаврило Принцип – сербский террорист, покушение которого на наследника австрийского престола послужило поводом для Первой мировой войны. А в июле была расстреляна царская семья.
Нобелевская премия в области литературы в этом году не присуждалась. Годом раньше ею были удостоены Карл Адольф Гьеллеруп — «За многообразное поэтическое творчество и возвышенные идеалы», и Хенрик Понтоппидан — «За правдивое описание современной жизни Дании». Сейчас их уже мало кто помнит. Но кто был избран в 1918-ом в Политехническом «королем поэтов» помнят до сих пор.

Игорь Северянин типичный тренд-сеттер крайне непродолжительного периода расцвета капитализма в отечественной истории. Его стихи – беззастенчивое средоточие всевозможных атрибутов буржуазного гедонизма. Но в 1918-ом время уже изменило свой вектор. Хотя обыватель по инерции продолжал существовать в заданном им направлении. Смена эпох еще слабо ощущалась в воюющей с 1914 года и непрерывно бастующей с 1905-го стране. За четыре месяца с октябрьского переворота уклад жизни не успел претерпеть видимых изменений. В Политехнический приходил слушать поэзию и голосовать за ее короля все тот же городской субстрат, что до октября 1917-го.
Таким образом избрание Игоря Северянина «королем поэтов» всего-навсего запечатлело довольно малозначительное достижение. А именно тот факт, что им был выигран забег на минимальную спринтерскую дистанцию. На дистанцию только недавно расцветшего и почти сразу же сгинувшего в небытие, так и несбывшегося в России капитализма. В дальнейшем свойственный Северянину гедонизм практически перестал быть актуален. Недолго правивший «король» даже делал безуспешные попытки изменить свой стиль и измениться самому в восприятии потерявших к нему интерес современников. Но, видимо, был накрепко пришит к своему времени, которое и обеспечило его недолгое царствование.

«Попробуйте меня от века оторвать,
Ручаюсь вам, себе свернете шею», –

писал позднее Осип Мандельштам уже применительно к себе и совсем другому «веку».

Так почему же мы до сих пор помним, кто был «королем поэтов» в далеком от нас 1918-ом? Парадоксальным образом ответ мы найдем опять же у Осипа Мандельштама. В одном своем стихотворении 1931 года, казалось бы окончательно и бесповоротно утратившего всяческую связь с романтическими аллюзиями избрания «короля поэтов», он прибег почти что к северянинским, вроде бы потерявшим какую-либо актуальность атрибутам:

«Я пью за военные астры,
За все чем корили меня,
За барскую шубу, за астму,
За желчь петербургского дня…»

Но это уже не был гедонизм ради гедонизма. Это был вызов убогому аскетизму советской действительности, спекулирующей пафосом самоотречения ради утопического «счастливого будущего», становящегося все иллюзорней и несбыточней. Счастливым теперь все больше представлялось безвозвратно потерянное прошлое. А вместе с ним возможность существования ностальгических «ананасов в шампанском» и эфемерной альтернативной власти «короля поэтов» Игоря Северянина.

К этому времени уже застрелился Владимир Маяковский – главный соперник Северянина на выборах «короля поэтов» в Политехническом. И главный пропагандист «счастливого будущего». В 1918-ом Маяковскому не хватило всего нескольких голосов, чтобы самому стать «королем поэтов». И правильно, что не хватило. Хорош он был бы, заделавшись «королем». Ведь ему предстояло стать не королем, а вожаком пролетарских поэтов. А еще по определению самого Сталина: «лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи».
Маяковский не победил в Политехническом, потому что был тренд-сеттером следующего периода отечественной истории – периода романтического коммунизма. Если б во времена пролеткульта, когда революционных матросов и солдат скопом водили на вечера поэзии, голосовали за «короля поэтов», у Северянина не было бы шансов.
Но уже к 1930-му – году трагической гибели Маяковского – это период тоже можно было считать законченным. Маяковский тоже выступил в амплуа спринтера. И его оказалось невозможным «от века оторвать». Присущий ему романтизм не мог примириться с отнюдь неромантичной действительностью. Этот разрыв помимо Маяковского унес жизни еще нескольких поэтов. Все они были не менее романтичны, хоть и романтичны по-разному. Это Николай Гумилев, Сергей Есенин, Велимир Хлебников.
И уже очень скоро эпический гигантизм поэзии Маяковского выродился в карикатуру на самого себя. В моем поколении самым популярными его строчками были: «Я его достаю из широких штанин…» – с недвусмысленным намеком на то, что именно достается из штанин нормального неангажированного пропагандистской риторикой гражданина.

Из всех поэтов своего времени настоящим стайером оказался не случайно цитируемый мной Мандельштам. Не потому, что ему хватило сил «добежать» до 1937 года, когда уже не оставалось никаких иллюзий относительно времени, в котором приходилось жить. Борис Пастернак и Анна Ахматова «добежали» еще дальше – вплоть до наших дней. «Наших» – с точки зрения моего поколения. Но дело не только в датах.
Дело в том, что до настоящего финиша Мандельштам не добежал до сих пор. Потому что еще не все смыслы в его стихах прочитаны до конца. И уж во всяком случае, если с чем-то и ассоциируется его поэзия, то в первую очередь с реальным временем, а не с мегалитическими симулякрами типа неосуществленного Дворца Советов на месте снесенного храма Христа Спасителя, вполне логично трансформировавшегося в провал незамерзающего бассейна для свингующей урбанизированной публики, в свою очередь положенного в основание новодела все того же изначально снесенного храма.

Если бы мы сейчас выбирали «короля поэтов» серебряного века или даже двух первых третей 20 века, мы бы выбрали Мандельштама. Но его современники вряд ли согласились бы с нами. Потому что современники грешат прямолинейностью в экстраполяции времени. С помощью незамысловатой чертежной линейки они продлевают его актуализированные силовые линии и, ориентируясь на полученные таким образом ненадежные результаты, делают скороспелые прогнозы на будущее. Поэтому время напоминает им какое-нибудь допотопное эпически монументальное транспортное средство, с которым не успеешь разобраться, куда оно движется, как оказывается, что надо резко менять направление в иную неведомую пассажирам сторону.

«Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,
Скрипучий поворот руля.
Земля плывет. Мужайтесь, мужи,
Как плугом, океан деля.
Мы будем помнить и в летейской стуже,
Что десяти небес нам стоила земля», –

писал в мае того же 1918-го Осип Мандельштам. Но вряд ли он отдавал себе отчет, до какой степени придется «мужаться» его современникам и ему лично в той самой «летейской стуже», которой вскоре предстояло наступить по обеим берегам пограничной мифологический реки.
Вот почему любые выборы «короля поэтов» сводятся к коронации очередного тренд-сеттера. Центральный поэт своего времени определяется не современниками, а потомками. И не в следующем поколении, а как в генетике передается наследственность – через поколение. Впрочем это не остановило моих современников и меня в том числе выбрать своего «короля поэтов».

Точную дату восстановить не представляется возможным. Хронология никем не фиксировалась. По воспоминаниям Евгения Бунимовича – одного из основных организаторов действа – чуть ли ни на следующий день умер генсек Брежнев. Значит 9 ноября 1982 года. Но поручиться нельзя. Бунимович не уверен. И, может, не так это важно.
Место действия – только что отремонтированный районной комсомольской организацией двухэтажный особнячок на улице Герцена (нынешней Большой Никитской). Помнится, на дверях висела бронзовая табличка – «Центр досуга молодежи Краснопресненского района». Но за надпись на табличке тоже не поручусь. Никому не пришло в голову увековечить в памяти такую дребедень.
На втором этаже стильный по меркам 1982 года зал с небольшой эстрадой. На первом – культурная кафешка со спиртным в разлив и недорогими бутербродами. Кажется, в меню еще были жульен и котлета по-киевски. Но опять же не точно.
На первом выпивали. На втором выбирали «короля поэтов». Тот, кому предстояло удостоиться этого титула, предпочитал первый в то время, как на втором несколько моих товарищей из школы-студии МХАТ для анонимности, дабы свести к минимуму личные пристрастия присутствовавших, зачитывали по одному стихотворению претендентов на титул. Вместо имен авторов оглашались номера в том порядке, в котором читались стихотворения.
Всех, чьи стихи принимали участие в конкурсе, перечислить не возьмусь. Несомненно среди них были Иван Жданов, Алексей Парщиков, Александр Еременко, Владимир Аристов, Евгений Бунимович и ваш покорный слуга.
Когда чтение завершилось, моя жена собрала в свою черную фетровую парижскую шляпу заблаговременно розданные всем присутствующим карточки, куда каждый должен был вписать номер понравившегося ему стихотворения. Подсчет голосов проводился Бунимовичем, мной, если не ошибаюсь, Аристовым и еще кем-то. Победил Александр Еременко.
Его вызвали с первого этажа. Усадили на установленный на эстраде стул и объявили «королем». Даже водрузили на голову какую-то самодельную корону. После чего все или почти все отправились выпивать.

Александр Еременко был типичным тренд-сеттером эпохи застоя. Его поэзия сочетала в себе парадоксальный метафоризм и соцартовский абсурд. А еще в этот стилистический коктейль следует влить его сильную потенциальную медийность. К тому же все это имело практически независимое от самого Еременко развитие.
Парадоксальный метафоризм оставался за метареалистами, к которым принадлежал он сам. А из пущенного им в оборот соцартовского абсурда бурно эманировали концептуалисты второго призыва. Хотя не исключено, что ни Дмитрий Ал. Пригов, ни Тимур Кибиров совсем даже не «выходили из шинели» Александра Еременко. Вполне возможно, что они эволюционировали параллельно. Но с ракурса, откуда процесс был виден мне, это выглядело именно так.
В плане медийности надо помнить, что Россия еще не была страной таблоидов всевозможных оттенков желтизны. Разрешенная властью немногочисленная и неразнообразная пресса находилась под тотальным контролем. А Александр Еременко принадлежал неофициальной культуре.
На этом небогатом вариативностью фоне его самого и двух его товарищей Ивана Жданова и Алексея Парщикова, у которых к тому времени было опубликовано едва ли ни полтора стихотворения на брата, обсуждали статьями в целую полосу из номера в номер чиновной «Литературной газеты». Вслед за ней волна статей прокатилась почти по всем существовавшим литературным журналам.
Помимо всего Еременко отличался недюжинными задатками ньюс-мейкера. Чего стоит одно написание специально к выборам «короля поэтов» стихотворения «Переделкино». Позднее Еременко утверждал, что знал, что нужно написать, чтобы победить. И если это так, то не ошибся ведь.
Еще раньше он снялся в роли Христа в подпольном слайд-фильме с голыми пионерками. В редакции «Литературной газеты» на конференции, посвященной проблемам молодых поэтов, ввязался в конфликт с Евгением Евтушенко, в результате которого маститый поэт покинул зал под улюлюканье присутствовавших. Неоднократно по всевозможным поводам задерживался милицией.
При этом он был популярен у всех. Охранительного толка националистически настроенные поэты старшего поколения назначали его старостой своих семинаров на традиционных совещаниях молодых писателей, что не мешало ему хамить им прямо в лицо. Молодые литераторы из Свердловска буквально боготворили его и бесконца приглашали к себе читать стихи. Выпускники ВГИКа затеяли снимать художественный фильм о нем. Причем играть его должен был Юрий Шевчук – лидер рок-группы ДДТ. Для чего Шевчук приезжал из Питера знакомиться с прототипом своего героя.

Но, в конце концов, собственная медийность стала раздражать Еременко. Это запечатлено в крайне ироничном по отношению к своей популярности стихотворении: «Я добрый, красивый, хороший..», где в частности есть такие строфы:

«Мне в этом не стыдно признаться:
когда я вхожу, все встают
и лезут ко мне обниматься,
целуют и деньги дают.

Все сразу становятся рады
и словно немного пьяны,
когда я читаю с эстрады
свои репортажи с войны,

и дело до драки доходит,
когда через несколько лет
меня вспоминают в народе
и спорят, как я был одет…»

Медийность Еременко носила футурологический характер. В ней были заложены все те архетипические черты, которые в полной мере проявились только сейчас. Медийность стала чем-то вроде новой религией. Причем служители этого культа не обладают никакими специальными способностями. Достаточно их простого появления в многочисленных средствах массовой информации. Довольно посредственное умение петь, танцевать, кататься на коньках, выступать в цирке или сниматься в кино – является чем-то вроде утешительного бонуса для их поклонников.
Все это задолго до нынешних «звезд» в полной мере ощутил на себе Александр Еременко. От него уже больше не требовалось писать стихов, от него даже не требовалось их читать. Достаточно было появиться в состоянии крайнего подпития – и все уже тащились от вызова разумным формам существования.
Однажды на наше с ним и Ниной Искренко совместное выступление во МХАТе он притащил с собой никому неизвестного отъявленного графомана, исписывавшего своими стихами целые ватманские листы, и заставил всех долго и терпеливо слушать его вирши. В другой раз на нашем с ним и Александром Волоховым совместном чтении в литературном клубе на окраине города, куда тем не менее съехался полный зал, в котором сидело немало довольно примечательных людей, он предложил нам в ускоренном порядке прочесть по три стихотворения и отправиться выпивать. Меня не очень обрадовало такое хамоватое поведение по отношению к пришедшим послушать нас. Но это воспринималось мной – такой же как остальные жертвой медийности Еременко – как проверка на слабо. И мы прочли по три стихотворения. Когда Еременко объявил, что на этом наше выступление заканчивается, из зала раздались недовольные возгласы и призывы читать еще. Тогда Еременко собрал нас в кружок и проинструктировал: «Читаем еще по одному стихотворению и смываемся». Так мы и поступили.
В известном смысле он не перестал быть тренд-сеттером, а осознанно прекратил свое тренд-сеттерство. Если Игорь Северянин обещал своим современникам повести их на Берлин и не исполнил своего обещания, то Еременко никаких обещаний не давал. Но известное стихотворении «Отрывок из поэмы», посвященное возвращению к своим корням, он заканчивает так:

«Я там умер вчера и до ужаса слышно мне было,
Как по твердой дороге рабочая лошадь прошла,
И я слышал, как в ней, когда в гору она заходила,
Лошадиная сила вращалась, как бензопила».

Мне кажется, это и есть исполненное обещание Еременко. Он давно перестал писать, перестал появляться на литературных тусовках. Это равносильно смерти при жизни. Он отсутствует, хоть он и есть, и ходит по одним с нами улицам. Чем же он занят? Он «до ужаса» вслушивается в то, что происходит с нами.

А происходит то, что случается с настойчивой периодичностью. Поэзия на время, а каждый раз кажется, что навсегда, выпала из всех трендов. И сегодня быть тренд-сеттером от поэзии попросту не представляется возможным. Впрочем это никого не останавливает. Если нельзя создавать новые тренды, то можно с успехом пользоваться старыми брендами.
Этим и занимаются два знаковых поэта следующего поколения, два Дмитрия – Быков и Воденников. Внешне они совершенно разные. Один подчеркнуто третирующий собственный облик, излишне пренебрегающий незаслуживающим такого повышенного внимания гламуром. Другой, наоборот, – олицетворенный «глянец», чуть ли ни обладающий всеми параметрами фешн и фото модели. Но общего у них гораздо больше, чем они думают.
Оба давно и прочно состоят на регулярной службе у медийности. Один – на телевидении, другой на радио. А сейчас уже обоих можно видеть по «ящику». Причем на одной кнопке, но в разных программах. Оба не создали поэтических трендов, но оба одаренно раскручивают уже имеющиеся бренды. Для одного таким брендом стал Пастернак, книга о котором принесла ему пока что наибольший успех. Для другого – титул «короля поэтов», зыбкая легитимность которого оставляет открытым главный вопрос: зачем время от времени удостаивать этого сомнительного титула кого бы то ни было?

В этом до сих пор дает о себе знать отдаленное эхо угасающей традиции, насчитывающей более четырех тысяч лет. Когда-то древнеегипетский бог Осирис завевал землю с помощью песен и гимнов. Но был убит и расчленен собственным братом, узурпировавшим власть. Так еще в глубокой древности отразилось представление о том, что справедливое общественное устройство искажено преступлением. А устранение дефекта требует возведения на престол праведного властителя.
Известно, что согласно мифу Изида – сестра и жена Осириса – собрала его разрозненные части и каждой весной Озирис возвращался на землю. С этим связывались древние ежегодные эзотерические мистерии. В средние века они трансформировались в карнавалы. А избрание «короля карнавала» на время отменяло действующую власть. Тогда же по подобию рыцарских турниров стали проходить состязания поэтов.
Но сейчас, когда вера в безупречный социум безвозвратно утеряна, параллельная власть утратила свой смысл. Мы присутствуем при завершении более, чем четырехтысячелетнего периода, когда мутирует сама природа власти. Выведенная когда-то Мандельштамом двухчастная формула:

«Поэзия – это власть, раз за нее убивают»,

больше не действительна. Неактуальность второй части не только отменила первую, но лишила актуальности саму власть. Может быть, этим объясняется окружающая поразительная инертность по отношению к ее нынешнему сильно измельчавшему самоуправству. При таких условиях остается незамысловатая альтернатива: либо идти в услужение набирающей обороты «четвертой власти», либо существовать помимо любой власти вообще.
Subscribe

  • ДЕМОТИВАТОР

    Трудно заставить себя голосовать хрен знает за кого. Причём и в партии власти, и в оппозиции, как системной, так и несистемной. Демократия хороша в…

  • «МЫСЛЬ ИЗРЕЧЁННАЯ ЕСТЬ ЛОЖЬ»

    Мысль - это фокусировка на чем-то, концентрация внимания. Размышление происходит на основе этой фокусировки. Слова - это всего лишь способ что-то из…

  • ДОСОЗНАТЕЛЬНЫЙ ИСТОЧНИК ВОСПРИНИМАЕМОГО

    Предположим человек «придумал», как называть одни и те же объекты или проявления реальности. Одни называют море «морем», а другие «сии». Но само…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments