markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ПОСЛЕ И ПОСЛЕ (эссеистика)

РЕЧЬ НА ПРЕЗЕНТАЦИИ СОВМЕСТНОЙ
C ИВАНОМ ЖДАНОВЫМ КНИГИ

Сейчас обозначилась полная лажа жизни. Сознание разорвано так, словно и вправду противоречие выглядит следующим образом - либо мир полностью рукотворен, либо его нет вообще.
Можно ли жить в таких условиях? Тем более, что жизнь не вписывается ни в одну из этих крайностей.
Может быть, просто нам больше нечего добавить к сказанному о жизни только потому, что все потуги наших предшественников - Толстого, Достоевского, Мандельштама или Пастернака - это наивные игры в интеллектуальную продвинутость?
С этим легко было бы согласиться, если бы ни один настораживающий факт - ведь все-таки мы живем. И может у нас всего лишь съехала крыша от того, что этот факт перестал казаться нам значительным, а не просто самодостаточным. А уж посчитав съехавшую крышу нормой, мы можем утверждать, что самыми великими писателями были Александр Дюма и Фенимор Купер, Жорж Сименон и Агата Кристи.
Если жизнь - это только заполнение бессодержательности между рождением и смертью, тогда уместны любые допущения. И чем больше этих допущений - тем лучше. Ведь единственное, что тогда требуется - это неисчерпаемое многообразие. Для того, чтобы не надоедало то, чем мы заполняем бессодержательность, оно должно быть бесконечно разнообразным, т.е. никогда не становиться скучным.
Сейчас решающим критерием для чего угодно стало - скучно или не скучно. Если скучно - это смертельный приговор и не важно, чему или кому он вынесен. Сейчас расхожее выражение - все жанры хороши, кроме скучного. Правда, скоро и сама эта дефиниция станет скучной.
Ведь прямолинейное стремление к разнообразию обладает не таким уж неисчерпаемым потенциалом. Переключение телевизора с канала на канал, с программы на программу со все возрастающей быстротой ведет к маниакальному синдрому и нервному срыву. Когда быстрее переключать уже не получается, следующее развлекательное действие - выбросить телевизор в окно. Следующее за ним - выброситься в окно самому.
Несомненно - это решение проблемы. И с теми, кто решает ее таким образом, я не стану спорить. Они правы. Но правы они в своей собственной жизни и ни в коем случае не в моей.
А есть ли еще что-либо, распространяющееся за пределы одной отдельно взятой жизни? Или это уже нами окончательно утрачено? Есть ли еще что-нибудь такое, что было бы важно для тебя в чужой жизни, если ты не обожатель какого-нибудь попсового идола? Есть ли еще тебе дело до другого человека, если ты не саморазрушительно и не самоуничтожительно в него влюблен, если его клевость не стерла тебя самого для самого тебя?
Перекидывается ли еще мостик, по которому можно ходить и заглядывать в бездну друг друга? Или мы уже обречены сосуществовать по принципу воронки, когда один проваливается в другого без остатка, и, все еще живя, практически перестает значить?
Поэтому, когда рано утром, т.е. где-то в полдень, - тогда я еще не ходил на службу и только просыпался ко второму часу пополудни, - мне позвонил Иван Жданов и, разбудив меня, спросил: "Слушай, я хочу спросить тебя одну вещь, ты не обидишься?" - что я мог ему ответить? Чего мне было на него обижаться - ведь он меня и так уже разбудил.
После обещаний, что я не обижусь, он объяснил мне, что Виталий Кальпиди предложил ему написать книгу комментариев к собственным Ивана стихам, для того, чтобы издать ее в Перми - чего Кальпиди в итоге так и не сделал. Но Ивану казалось неинтересным и неудобным комментировать свои собственные стихи самому, и он обратился ко мне с предложением наговорить диалоги, в которых мы бы комментировали его стихи вместе.
Только потом, согласившись и положив трубку, я задумался - а почему я должен был обижаться? И понял, что в согласии комментировать Ванины стихи существует формальный перекос в сторону важности его стихов и не важности моих собственных. Действительно, Ваня мог подумать, что для меня может быть обидно, что мы стали комментировать только его стихи, а не стихи друг друга.
Ванина деликатность была трогательной и, как это ему свойственно, грубовато прямодушной, и от этого даже чуть-чуть смешной. Никто не знает всей бездны эгоизма другого. Для меня ничьи стихи никогда не были важнее моих, потому что для меня никогда никто не важнее меня самого. Это основывается на элементарном рассуждении - либо ты богоподобен и неотменим, либо никто не богоподобен и отменим любой. Т.е. не то что там - я или Ваня, а любой вообще. Поэтому я легко согласился.
Важность себя для самого себя без труда позволяет тратить время на любые необязательные на первый взгляд занятия. Потому что - чего тебе в таком случае крохоборничать, ведь самое главное у тебя есть - это ты сам?
Но в возможности тратить время на необязательные с виду вещи есть еще и другая - парадоксальная - семантика. В ней есть свобода. Не та свобода, которая вынуждает со все большей быстротой переключать телевизор и рыскать по его каналам в поисках развлечений с целью убежать от любых форм детерминизма. А другая свобода - от заполненности и не заполненности бессодержательности существования.
И тут следует сказать несколько слов в защиту скуки. Скучать гораздо интереснее, чем развлекаться. Но скучать надо уметь. Для неподготовленного человека скука смертельна. Она убивает своей иррациональностью. Именно здесь проходит иерархическая грань. Человек, не перешагнувший этой иерархической грани, но почему-либо привлеченный скукой - например, некой ложной претензией на некую сомнительную духовность и элитарность - травится ею как газом из погасшей газовой горелки. Скука способна убить. Это факт.
Наиболее наглядный пример то, как скука убивает нуворишей. Материальная состоятельность провоцирует стремление к состоятельности сверхматериальной. Сами не понимая почему, они чувствуют в скуке признак принадлежности к чему-то превосходящему земное существование. Поэтому, как ночные летающие насекомые к зажженной лампе, они летят навстречу претенциозной скуке и на этом прогорают.
Скучно делать очень многие вещи - смотреть телевизор, трахаться с женщиной, писать роман, комментировать Ванины стихи, ужинать летней ночью в ресторане "Мюник" в районе Сен-Жермен, когда столики стоят прямо на тротуаре и поэтому, когда ты после ужина заказываешь такси, оно подъезжает прямо к твоему столику. Тут можно ошибиться и подумать, что я передергиваю и то, что интересно, называю скукой. И действительно, что же тогда развлечение, если все это скука?
Но в любом занятии одновременно присутствует и развлечение, и скука - это закон антиномичного равновесия жизни. И весь фокус в том, чтобы любить в любом занятии не развлечение, а скуку.
Любовь к развлечению быстро истощает любое занятие, исчерпывает это самое развлечение. А любовь к скуке делает твое занятие неисчерпаемо развлекательным. Надо только это уметь. По-моему у нас с Ваней это получилось. По крайней мере, нам было интересно наше скучное с точки зрения любого шоу-мейкерства комментирование, которым мы занимались.
И еще одна грань парадоксальной семантики присутствовала для меня в этом занятии. Неотменимость моей собственной личности даже при добровольной поглощающей сосредоточенности на продукте творчества другой личности - выдерживает ли она проверку на вшивость? Короче - отменяют ли Ванины стихи, когда я их комментирую, меня самого. А если не отменяют меня, тогда может быть отменяют Ваню?
Самое удивительное, что эта вторая опасность была гораздо реальнее первой. Если вы посмотрите книгу, диалога иногда не получалось. На протяжении некоторых довольно продолжительных фрагментов говорил я один. В таких случаях Ваня злился и нервничал. Одно или два стихотворения - уже не помню - которые были прокомментированы практически без его участия, он снял и поставил другие, где у нас все-таки получился диалог.
И в конечном итоге эта свобода в чужом тексте и была самым интересным и привлекательным для меня в этом комментировании. Свобода эта была возможна не потому, что Ваня пишет такие безобидно прозрачные тексты, понятные любому обладателю среднего образования - совершенно очевидно, что это не так, что это даже совершенно наоборот. И дело не в том, что я такой образованный и высокопродвинутый интеллектуал - хотя это действительно смахивает на правду.
Дело в том, что в Ваниных стихах отражен тот же самый замысел или, скажем, парадигма, в которую включены мы все. Ванины стихи изоморфны Творению. Поэтому вся штука не в том, что они зашифрованы и потому кому-то малопонятны, а в том, что наложившая на них отпечаток парадигма просто больше нас с вами и нашего языка и не может быть описана, как руководство по работе с Word'овской программой шестой версии.
Короче говоря, Ванины стихи системны. Но системны не как им самим выдуманная самодостаточная система, для которой он изобрел одному ему известные правила и, если мы этих правил не знаем, мы не поймем в ней, что к чему. Его стихи системны как написанные в соответствии с общей для всех нас системой. А разве общая для всех нас система - это не Бог?
Тогда не нужно знать правила, потому что они существовали еще до тебя, и если ты сумеешь их вспомнить, ты без труда сумеешь прокомментировать Ванины стихи.
Поэтому Ванины стихи может прокомментировать любой. Но не надо обманываться кажущейся легкостью этого утверждения. Любой может прокомментировать Ванины стихи, но далеко не все это сумеют.
Нельзя суметь вспомнить предвечные правила, не задумываясь, а для этого требуется умение жить, не уклоняясь от скуки, терпеливо топчась на месте, делая еще множество вещей, не кажущихся выигрышными. А ведь это и есть самые интересные занятия.
Ведь самое интересное - это удержать себя и не вскочить на подножку вагона, увозимого локомотивом вместе со всем остальным составом в счастливое будущее. Тогда, мгновение спустя, ты обнаруживаешь, что состав никуда не уехал. Что счастливое будущее, куда этот состав прибывает, - это тот самый перрон на провинциальном полустанке, где ты в данный момент стоишь. И тогда тебе становится очевидным, что вообще никуда опоздать нельзя. Тогда тебе не остается ничего другого, как спокойно уйти с перрона. Сначала ты идешь вдоль каких-то неказистых заборов. Дальше, за переездом начинаются поля. Слева чернеет лес. Над ним рваное ненастное небо. Короче, на лицо все необходимые доказательства, что в каком бы тысячелетии ты ни жил, основания жизни остались прежними, несмотря на то, что любые попытки жить могут быть проинтерпретированы, как однообразные повторы.
А уже осознав, что в жизни нет ничего содержательного, кроме жизни, что в стихах нет ничего содержательного, кроме стихов, ты автоматически приходишь к тому очевидному факту, что в смерти нет ничего содержательного, кроме бессмертия.
Вот поэтому, собственно, занимаясь комментированием пятнадцати Ваниных стихотворений (а их на самом деле было прокомментировано даже больше), мы, практически, были бессмертны.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • ДЕМОТИВАТОР

    Трудно заставить себя голосовать хрен знает за кого. Причём и в партии власти, и в оппозиции, как системной, так и несистемной. Демократия хороша в…

  • «МЫСЛЬ ИЗРЕЧЁННАЯ ЕСТЬ ЛОЖЬ»

    Мысль - это фокусировка на чем-то, концентрация внимания. Размышление происходит на основе этой фокусировки. Слова - это всего лишь способ что-то из…

  • ДОСОЗНАТЕЛЬНЫЙ ИСТОЧНИК ВОСПРИНИМАЕМОГО

    Предположим человек «придумал», как называть одни и те же объекты или проявления реальности. Одни называют море «морем», а другие «сии». Но само…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments