markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ПОСЛЕ И ПОСЛЕ (эссеистика)

ОТКРЫТИЕ НИНЫ ИСКРЕНКО

Сюжет Нининой жизни чудовищно прост. Она хотела играть в литературную жизнь, а жить, тем не менее, приходилось всерьез.
Неиссякаемой виртуозностью выстроенных литературных ходов она пыталась уклониться от "звериной серьезности" существования. Но поскольку уклониться изначально не представляется возможным, она пробовала выговорить почетные условия капитуляции:
"Допустим, что некий соискатель утверждает, что кошка, воздушный змей, океанская волна-цунами и кривая распределения Гаусса суть один и тот же объект /то есть несут одну и ту же художественную информацию/, поскольку у каждого из них имеется хвост.<...>
Если наш убежденный хвостовец сумеет создать достаточно репрезентативную коллекцию экспонатов, описав с помощью своего любимого элемента симметрии наши с вами муки и радости, то почему бы нам и не принять, и не восхититься его догадкой, почему бы и не признать за этой моделью хвостатой Вселенной права на существование?"
Но действительность, к которой на самом деле и были обращены эти призывы, ни восхититься, ни признавать не желала.
"Если же это ему не удастся - что ж, придется поискать другие способы симметризации пространства", - не сдавалась Нина.
Ради преодоления всеобщего уныния и обреченности ей хотелось кроить из действительности по собственному усмотрению сверстанные парадигматические ряды. И тогда равнодушная даже к самым благонамеренным доводам жизнь давала почувствовать поводок, которым каждый из нас привязан к всеобъемлющему гигантскому парадигматическому ряду - к той самой действительности, не терпящей фамильярного с собой обращения.
А ведь Нинины разночтения с жизнью были незначительны. Состоятельность хвостатой или любой другой произвольно конструируемой Вселенной самой Ниной в итоге ставилась в зависимость от описания "наших с вами мук и радостей", то есть хвосты выпячивались ею на передний план и тут же оговаривалось их вспомогательное значение. Но глухонемое от рождения время, в которое мы живем, реагирует лишь на непосредственность человеческих мук и (в меньшей степени) радостей и никакими камуфляжными ухищрениями его не загипнотизируешь.
И если Нина ни за что не хотела поступиться своими хвостами, то и не уступала своих мук и радостей жизнь. Неуступчивость обеих сторон всегда приводить к разрыву.
Когда наступает болезнь, не надо выдумывать никакой искусственной Вселенной, потому что невыдуманная Вселенная, как она есть, всей своей тяжестью обрушивается на тебя. И сами собою Нинины (о)писания все неизбежнее стали инспирироваться муками и чудесным образом пробивающимися сквозь них радостями, и приверженность всяческим произвольно взятым хвостам сама по себе отпала. Только происходило все это уже неочевидно для ее друзей и запечатлелось в тех ее текстах, что стали известными нам позднее, может быть, слишком поздно. Вот почему сразу после Нининой смерти для многих из нас произошло вторичное открытие Нины Искренко.
В последние годы перед болезнью ею регулярно затевались тематические акции, для которых от нас требовалось написание целенаправленных текстов. Эти акции то совпадали, то не совпадали с нашими собственными настроениями и состояниями. Но что совершенно очевидно, они абсолютно не совпадали с глухонемым временем. Нелепость попыток реанимации с их помощью литературного общения вызывало чувство неловкости за участие в них. И мы вполголоса так, чтобы не слышала Нина, признавались друг другу, что поддались на это в последний раз. Только любовь к Нине останавливала нас. И все же один за одним мы выбывали из этих тусовочных мероприятий.
А потом, когда Нины не стало, мы оказались один на один с ее книгой.
Расположив Нинину книгу во временной последовательности, мне, может быть, первому на правах составителя сделалось наглядным совершенное Ниной в ее последний год творческой жизни движение от искусственных построений в сторону того банального построения, каким и является собственно жизнь.
Когда-то прочитав в одном моем тексте о лирическом герое, проникшем по ту сторону зеркала у себя в прихожей и нашедшем там точную копию своей посюсторонней жизни со всеми ее занудливыми мелочными обывательскими проблемами, Нина была совершенно разочарована. Ей было непонятным и представлялось неоправдано избыточным существование какой бы то ни было грани, отделяющей одну банальность от другой. Преодоление, проникновение за грань - всегда было для нее преодолением скучной тавтологичности. Движением в сторону освобождения от обязательности тягомотного, ежесекундно однообразного, бессодержательного существования.
Но в видимых пределах жизни такое движение бесперспективно. И тогда с авангардистской непримиримостью Нина рванулась за эти пределы.
Книга "О главном..." - это хроника ее схватки с банальностью общечеловеческого исхода. Это книга ставшего практически уже реликтовым мужества, уместного скорее в несгибаемом XIX веке, чем в бесхребетном - ХХ. Эта книга сродни скрупулезно заносимым в дневник самонаблюдений экспериментам сознательно инфицировавших себя смертельным вирусом подвижников науки. Это авангардизм, пройденный до конца.
Мне не удалось прочитать эту книгу с отрезвляющей отстраненностью. Я читал ее вскоре после того, как Нину отпевали в маленькой окраинной церкви, еще не избавившейся от следов затяжного анабиоза и неожиданно обнаружившей себя на расчищенном от невнятных бараков пустыре прямо напротив дома, где она жила. В боковом простосердечно побеленном пределе участливо трещали на паникадилах густо уставленные свечи. С будничной торжественностью шел реанимированный из социалистического небытия обряд. Из-под шитого золотом облачения немолодого уже батюшки вылезал аккуратно расправленный конец клетчатого кашне. Неподдельно жалостливо вразнобой пели на клиросе три старушки. С непривычки растерянно невпопад крестилась разбухавшая толпа провожавших, образуя вокруг стоявшего изножьем к разрозненному иконостасу гроба незамкнутое траурное каре.
И вот, вчитываясь эту хронологически последнюю Нинину книгу, где от дорогих ее сердцу формальных игр с провокационно канцеляристскими вводными описаниями и схемами в начале она все необратимее продвигается вглубь захватывающей данной нам в ощущениях банальности, помня о чернильных крестиках на настенных декоративных панелях по обе стороны ее кровати, начертанных батюшкой при ее соборовании, о записке с молитвой, вложенной ей в руку при отпевании, я не мог не поразиться наглядно доказанному результату поставленного Ниной эксперимента, как банальность с неизбежностью превращается в самый что ни на есть махровый авангардизм, и наоборот.
Subscribe

  • СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП

    Первые опубликованные стихи у меня появились в 1987-м. Напечататься, перейти из разряда непечатных в печатные – тогда это казалось чем-то этапным.…

  • БЕСЦЕЛЬНОСТЬ СМЫСЛА

    Если бояться конечности жизни, лучше вообще в неё не ввязываться. Нашего согласия, правда, не спрашивают. Бабах, и однажды обнаруживаешь себя…

  • БОГ СТИРАЛЬНОЙ МАШИНЫ

    Объяснимое - это утилитарное. Оно нам требуется, когда нужно решить ограниченную задачу. Например, нам нужно руководство к пользованию стиральной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments