markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Category:

СОН ПРО БАНЮ


...В отличие от окружающих, у каждого из которых был свой план его воспитания, а значит его переделки, в сущности сводившейся к одним и тем же общим для своего времени представлениям, он не хотел бы их переделывать по собственному усмотрению, даже если б в результате такой переделки, они стали лучше с его точки зрения. И не хотел, чтобы переделывали его. Его любви к ним ему было достаточно, чтобы они были такими, какими они хотят и могут быть. Ну, разве, он немного хотел, чтобы они были чуть-чуть повеликолепнее, не старели и никогда не умирали.

И этим же планом его переделки объяснялось, почему каждые выходные дни, в том числе и сегодня, до того, как придти с ним в парк Дворца пионеров, дедушка с настойчивой обязательностью водил его в так нелюбимые, почти ненавидимые им парикмахерскую и, особенно мучительную для него, общественную баню.

В парикмахерской, где всегда резко пахло убийственной силы одеколоном «Шипр», ему, во-первых, чуть ли ни до удушья, больно защемив узлом кожу, затягивали белыми простынями шею, что, тем не менее, не спасало от мелких остреньких состригаемых волосков, летевших во все стороны и проникавших за шиворот, где они нестерпимо щекочуще кололи. А, во-вторых, подбривая ему опасной бритвой скобку на затылке, пожилой мастер, не смотря на то, что знал его как облупленного, через раз нечаянно срезал ему до крови прячущуюся под волосами родовую бородавку.

В бане же один вид скопления голых преимущественно неказистых мужчин, уродливо передразнивающих наготу греческих скульптур, изолированных от единственно способных облагородить это однополое собрание женщин, доводил его чуть ли ни до подкатывающих позывов рвоты. От шлепанья босыми ногами по скользкому полу, словно навеки неотмываемому от смываемой с человеческих тел густой животной слизи, у него пробегали мурашки по всему телу. Грубые шершавые чугунные шайки, переходившие от одних купающихся к другим, которых всегда не хватало и за ними надо было занимать очередь, а заполучив освободившуюся шайку, мыть за предыдущим, одним своим видом отталкивали его до такой степени брезгливой неприкасаемости, что почти всегда дедушка делал это за него сам. В парилке материализовавшееся в пар воздушное пространство между отдельными купающимися, вызывало у него физическое ощущение погруженности в общий со всеми белесый рассол, в котором происходит наглядная диффузия запахов, пота и прочих выделений всех находившихся в ней. Искупавшись, они шли в раздевалку, чтобы одеться, и там, сколько бы он ни терся полотенцем, из-за повышенной влажности во всей бане никогда не мог оттереть тело до полной сухости, поэтому натягивал чистое белье поверх влажной кожи, от чего оно, сразу прилипая, сопротивлялось и теряло свою свежесть. Наконец, он выходил из бани на улицу с чувством, что стал еще грязнее.

Причина, почему дед упорно продолжал водить его в это место концентрации человеческих нечистот, заключалась в том, что, не смотря на его отчаянное с воплями сопротивление, он хотел сделать из него мужчину, то есть сделать его таким, как все, — привычным к коллективному внешнему существованию.

Но непонятным оставалось, почему дед получает удовольствие от совместного с ним посещения этих заведений. Трудно было заподозрить в деде садо-мазохистские наклонности. Очевидно, что дело здесь заключалось в преодолении. В воспитании умения одерживать верх над собой и удовлетворении от этой одержанной над собой победы. Только как бы он мог испытать удовлетворение или хотя бы получить от этого удовольствие, когда он точно знал, что никогда не полюбит парикмахерской и бани. Для него их посещение было насилием в чистом виде, и потому, как бы он ни свыкся с ними, радости это ему не приносило никакой и никогда бы не принесло. Поэтому абстрактная польза от этого была, в приложении лично к нему, слишком абстрактной, чтобы принести ожидаемые от нее плоды. И вот именно этого дедушка никак не хотел понимать.

Он так возненавидел эту баню, что однажды ему приснился сон. Сон этот был о бане. Будто бы весь мир — это одна сплошная баня. И все люди мылись в этой бане. Но для чего они мылись — они не знали. Хотя ответ вроде бы был очевиден: чтобы быть чистыми. Но ведь сколько бы кто-либо ни мылся, через некоторое время он снова пачкался, поскольку так устроен человеческий организм, а так же все то, что этот организм окружает. И получалось, что, раз невозможно не пачкаться, все люди до одного, ставя своей целью быть чистыми, пытались добиться невозможного. Поэтому они мылись и мылись, и как только прекращали мыться, практически тут же начинали мыться по новой.

Однажды им это надоело. Тогда они собрались все вместе, чтобы обсудить, что делать. Ни у кого не вызывало сомнения, что если они хотят что-либо изменить, то необходимо как-то усовершенствовать баню. Но как именно — тут не было никакой однозначной определенности. В результате продолжительных бурных дискуссий, временами доходивших даже до рукоприкладства, они, наконец, решили сделать то, что, на первый взгляд, подавляющему большинству представлялось несомненно разумным и достаточно обоснованным, а именно — отгородить в бане отдельное экспериментальное помещение и закрепить его за ограниченным числом людей, чтобы его легче было контролировать и поддерживать в нем чистоту. И если удастся добиться, что моющимся там не надо будет мыться опять, тогда, основываясь на полученном опыте, добиться тех же результатов и во всей остальной бане. Правда, они не подумали, чем заполнят освободившееся время и что будут делать в том случае, если эксперимент удастся и им не придется мыться снова. Но думать об этом было некогда, так как прежде всего им не терпелось осуществить задуманное.

Более или менее согласованными усилиями они отгородили лучшую часть бани. Но как только наступил черед отобрать для проведения эксперимента по каким-то одному Богу понятным признакам наиболее способных справиться с этим делом людей, тут же вновь вспыхнуло всеобщее препирательство. Крики и гвалт очень скоро опять переросли в потасовку. Голые или обернутые в простыни люди бросались друг на друга в одиночку и группами, и, охотно растекаясь по потным лбам и вискам или из расквашенных носов, брызнула, радостно и беспечно струясь, клюквенной невинности любвеобильная кровь.

Но постепенно обнаружившимися среди общей массы купающихся отдельными личностями, способными успешно манипулировать общим настроением, потасовка в нужный момент была остановлена. И банное народонаселение ненавязчиво, а местами навязчиво и даже очень, было подведено к тому, что наиболее достойными людьми как раз и были признаны в основном эти самые личности. Им выделили лучшее мыло, самые целые простыни и самые новые шайки. И заперевшись в отгороженном отделении бани, эти избранные лучшие и наиболее деятельные представители банного сообщества стали мыться.

И действительно, на первых порах казалось, что эксперимент удался. Некоторые результаты были налицо. Эти отдельно от остальной бани моющиеся хоть и почувствовали себя через некоторое время снова грязными, но интервалы между возникновениями потребности искупаться явно увеличились. Это вселяло некоторую надежду, основывающуюся на том, что растягивая потихоньку интервалы, однажды можно будет раздвинуть промежуток между двумя купаниями на срок, превышающий длительность человеческой жизни, и тогда достаточно будет искупаться один раз, чтобы навсегда остаться чистым.

Но все же, не смотря на первые успехи, через некоторое время эксперимент забуксовал. Стало очевидным, что добившись определенного увеличения интервала между двумя купаниями, дальнейший рост не только приостановился, но и слегка снизился. Тогда было выдвинуто кажущееся весьма обоснованным предположение, что купающимся невозможно одновременно самим купаться и поддерживать чистоту в занимаемом ими помещении. И им из банного сообщества была выделена вспомогательная группа, в обязанности членов которой отныне входило не столько мыться самим, сколько поддерживать чистоту вокруг главных действующих лиц эксперимента.

И вновь был достигнут относительный прогресс. И снова вскоре его рост приостановился. И хотя теперь можно было бы догадаться, что эксперимент не удался, что, скорее всего, он пошел по ложному пути, тем не менее люди не только не вернулись назад к прежнему устройству бани, а предпочли искать новые объяснения, почему эксперимент и на этот раз зашел в тупик. Объяснения эти были самые разные, вплоть до того, что участников эксперимента по причине их явной неспособности надо изгнать, а на их место назначить новых.

Чтобы сохранить за собой лидирующее положение, участники эксперимента, которым вовсе не улыбалось расстаться с лучшей изолированной частью бани и всеми теми преимуществами, которые им давало участие в эксперименте, вынуждены были придумывать все новые и новые обоснования, почему у них ничего не получилось сейчас и почему в будущем у них обязательно что-нибудь получится, что раз от раза давалось им все труднее и труднее. И каждый раз в эти обоснования главным пунктом входило неукоснительное получение ими еще большего количества лучшего мыла, целейших простыней, новейших шаек и еще большего числа обслуживающего персонала.

Это привело к тому, что, если прежде хорошее и плохое мыло, рваные и целые простыни, недостающее количество шаек так или иначе распределялись на всех, то теперь за счет того, что одни получали их лучшую часть в избыточном количестве, другие испытывали дефицит даже уже в их худшей части. И так как эксперимент все равно не продвигался, недовольство тем, что эти пользующиеся лучшей частью общественного имущества не добились никаких принципиальных общественно ценных результатов, продолжало расти и достигло критической отметки.

Стали раздаваться призывы создать другие экспериментальные группы, дать возможность другим провести собственные экспериментальные исследования. И во все вновь выдвигаемые проекты обязательным пунктом входило выделение для этих новых экспериментальных групп лучшего из общего количества мыла, целейших простыней, новейших шаек и побольше вспомогательной рабочей силы.

Привилегированные участники первого проводимого с общего согласия бани эксперимента всеми силами сопротивлялись возникновению новых экспериментальных групп, так как совершенно обоснованно опасались, что из-за выделения из общего инвентаря бани и туда лучшего мыла, целейших простыней, новейших шаек и рабочей силы, всего этого начнет не хватать для них самих. Но все же предотвратить этого им не удалось. В бане самопроизвольно стали отгораживаться все новые и новые изолированные участки, закрепляемые за новыми экспериментальными группами купающихся. А попутно из-за всего этого — дележа территории, материально-технического инвентаря и вспомогательной рабочей силы — все чаще стали вспыхивать свары и склоки, доходившие уже до такого ожесточения, что дело заканчивалось не только потасовками, но и серьезным кровопролитием.

В конце концов, баня была окончательно разгорожена на множество мелких отделений, между которыми непрерывно возникали настоящие междоусобные смертоубийственные бойни с применением чугунных шаек, отодранных водопроводных труб и разобранных скамеек из раздевалки. За всем этим людям вообще стало некогда мыться. К тому же разрушаемая ими баня пришла в негодность и скатилась на такой антисанитарный уровень, какой не наблюдался не то, что с начала эксперимента, а вообще с первого дня сдачи строителями бани в эксплуатацию, так что повсюду стали вспыхивать повальные эпидемии, косившие людей пачками.

А как дошло дело до смертоубийств и эпидемий, помимо всех этих отгороженных друг от друга экспериментальных отделений пришлось отгородить в бане еще одно особое достаточно вместительное помещение. Туда стали складывать трупы. Их сваливали друг на друга голыми и в простынях, со следами кровавых смертельных ран или следами обглодавшей их заразной болезни. Сильных и слабых, уродливых и красивых, старых и молодых. Беспорядочно наваленные они лежали, уткнувшись застывшими лицами в пятки, спины, подмышки, ягодицы или гениталии друг друга. И все эти еще недавно одержимые страстями лица застывали с таким выражением, словно только в момент своей гибели вспоминали, зачем они сюда приходили. Они словно обращались к каждому, кто смотрел на них с жалобным недоумением — ведь мы же только собирались помыться...

Когда баня значительно обезлюдела, оставшиеся в живых, устав и внешне, казалось, даже слегка отупев от кровавых, бессмысленных жестокостей и повсеместной невообразимой въедливой грязи, нашли в себе последние силы опомниться и остановиться. Чтобы хоть как-то упорядочить творившийся в бане всеобщий разброд, в сложившейся обстановке всем представлялось вполне оправданным выбрать главного руководителя эксперимента, наделив его абсолютными полномочиями по управлению баней. И тогда драконовскими методами снова удалось восстановить в бане относительный порядок.

В лучшей части бани был даже произведен ремонт и главный руководитель вместе с наиболее приближенными к нему купальщиками снова вернулись к своему основному занятию, то есть снова стали мыться под его непосредственным наблюдением и добились относительного прогресса в сравнении с прежними достижениями, хотя до окончательно удовлетворительного результат было все еще так же далеко, как и в самом начале.

Одновременно, не без участия мывшихся в этой лучшей великолепно отремонтированной части бани, сохраняя память о губительных последствиях прежней стихийной организации проводимого эксперимента, усиленно создавалось и повсеместно пропагандировалось научно-философское с религиозным оттенком задокументированное и скрепленное подписями представителей всего банного сообщества — которые тоже становились со временем теми приближенными к главному руководителю купающимися — обоснование, почему проведение эксперимента обязательно должно быть продолжено и продолжено именно ими. А так как мывшиеся в лучшей части бани, согласно этому научно-философскому обоснованию, объявлялись единственными в своем роде и никем незаменимыми фигурами, то из всего этого следовало, что не только практически все мыло, простыни и шайки должны были перейти в их полную собственность, но и все остальные, кто не входил в их число, должны были беспрекословно повиноваться любому их распоряжению.

В отношении неповиновавшихся был составлен регламент наказаний, в соответствии с которым особенно злостные проступки наказывались таким жестоким образом, что он мог повлечь за собой смертельный исход. И все же, не смотря на все эти меры, рост числа трупов в специально отведенном под них отделении бани заметно снизился. А само отделение всячески обстраивалось и облагораживалось таким образом, чтобы его наличие в бане не бросалось в глаза.

И тем не менее, не взирая на все эти меры предосторожности, у всех тех, кто теперь беспрекословно должен был обслуживать узурпировавших себе право купаться, сложившееся положение дел вызывало сперва тайный, а потом уже и явный протест. Их уже не могли удовлетворить никакие достигнутые кем бы то ни было результаты. Они хотели сами купаться и хотели сами получать результаты, ради чего, собственно говоря, не стоило и огород городить, так как, следует заметить, такое положение дел имело место с самого начала, с баснословных доэкспериментальных времен.

С новой силой вспыхнули кровопролитные споры. Новый приток трупов потоком хлынул в отведенное под них отделение и быстро переполнил его. И трупы стали складывать с внешней стороны капитально отстроенной перегородки, огораживающей это зловещее отделение от остальной бани, уже не заботясь о внешней благопристойности.

Многократно разыгрывавшиеся кровопролитные столкновения с мучительной постепенной неуклонностью привели к тому, что насильственным образом должность главного руководителя была упразднена, как и привилегии его ближайшего окружения, а он и его ближайшие помощники, вставшие на его защиту, пали жертвами этой очередной реорганизации. Вместо привилегий узаконивалось право каждому мыться самому. Но главным достижением считалось провозглашение неприкосновенного права каждого на обладание собственным мылом, простынями и шайками, а сколько кому — это как кто сумеет доказать, что купается больше и лучше, то есть общественно полезнее других, и ему больше всего этого требуется.

И не успели завершить эту новую реорганизацию, как вся баня снова разделилась на две категории: энергично с озверением мывшихся и скучающе глядящих на купание других со стороны. Потому что часть наиболее предприимчивых, не мешкая, ринулась хватать несчетно мыло, простыни, шайки, словесно и физически доказывая своим ближайшим конкурентам, что все это, сколько они ни нахватали, им жизненно необходимо. А поскольку всего этого купального инвентаря с самого начала не хватало на всех, то большая часть находившихся в бане купаться не могла, так как купаться ей было нечем.

Между тем имущественное неравенство сыграло и свою конструктивную роль. Сначала те, у кого не было средств мыться, за небольшую толику уступленного им мыла и взятую на почасовой прокат шайку стали прислуживать лично тем, у кого всего этого было в избытке. А потом в складчину на эти избытки были сформированы рабочие команды для проведения общественно полезных работ. Эти рабочие команды чистили баню, производили ремонт и даже заново обнесли новой прочной перегородкой особое отделение бани, переполнившееся в результате недавних сотрясавших баню катаклизмов трупами, подо что была дополнительно отведена довольно таки значительная площадь, учитывая потребности на будущее.

Но ремонтируя лучшую часть бани, занимаемую захапавшими банное имущество предприимчивыми энергичными купальщиками, не входящие в их число члены рабочих команд, не располагая необходимыми средствами, сами продолжали жить в остальной части бани, все еще погруженной в бездну антисанитарии. И совершенно естественно, что с таким положением дел они не могли согласиться. А так как они все еще составляли абсолютное подавляющее большинство среди всех, находившихся в бане, то, в конце концов, они восстали и победили. При этом они от души слегка снова порушили отремонтированные помещения бани, а вновь образовавшиеся трупы побежденных опять свалили в особое отделение, которое хотя и перестраивалось с расчетом на будущее, но снова оказалось набитым до отказа и переполненным.

Победители провозгласили, что стремление к абсолютной чистоте — это заблуждение. Что абсолютной чистоты достичь все равно нельзя. Что абсолютная чистота — это вредный религиозный предрассудок. Поэтому обязательным для каждого становится считать себя чистым, искупавшись такое количество раз, какое позволяет банный инвентарь, поделенный между всеми моющимися поровну. Но после всех перенесенных баней перипетий хорошего мыла не осталось совсем, кончились все целые простыни, раскололась большая часть шаек, и сама баня пришла в крайнюю негодность. Когда все, что еще сохранилось, поделили между всеми поровну, оказалось, что каждый сможет купаться не чаще одного раза в тысячелетие, да и приличного места, где всем можно было бы искупаться, не было.

Тогда для преодоления кризиса признанными вождями восставших был объявлен всеобщий аврал. Все сообща, до единого, строем должны были выйти на ударные ремонтные работы. И первым делом начали с ремонта особого отделения, под которое теперь уже была отведена большая часть бани, так как беспорядочно наваленные трупы особенно тяжко действовали на человеческую психику, понижали рабочий тонус и веру в будущее. Но ремонтного материала катастрофически не хватало и запланированный капитальный ремонт бани сильно затягивался.

Тем временем немногочисленные признанные вожди, руководившие ремонтными работами, под предлогом нужд руководства заняли оставшиеся неразрушенными от побежденных ими прежних владельцев благоустроенные отсеки бани. И, поскольку число вождей было крайне немногочисленным и они крайне ревностно поддерживали свою немногочисленность, постепенно избавляясь от некоторых особенно ретивых или совестливых своих товарищей, то оставшегося с прежних времен мыла, простыней и шаек вполне на них хватало и они потихоньку, не особенно это афишируя, стали мыться. Кроме того, взамен исключенных из своих вождистских рядов, они осторожно привлекали к руководящей работе самых услужливых и благонадежных из рабочих, составлявших ремонтные бригады, и те ревностно прислуживали своим благодетелям.

Остальная же часть, находясь в непрерывном процессе нескончаемых ремонтно-строительных работ, все сильнее и сильнее обрастала коростой грязи, все меньше и меньше веря в завершение своего труда и грядущее счастливое пользование его плодами. И тогда среди них снова появились недовольные. «Помните», — очень тихо говорили они тем, кому наивно доверяли, — «ходил среди нас один юродивый, которого мы сообща четвертовали. Он советовал вовсе отказаться от каких бы то ни было экспериментов. Он утверждал, что не для того мы пришли в баню, чтобы вымыться раз и навсегда, а затем перестать мыться, а для того, чтобы мыться всем вместе, чтобы от этого мыться было радостней и веселей». Но каждого, кто об этом говорил, в конце концов, хватали и изолировали, и больше его никто не видел. Хотя ходили слухи, что те, кто следит за порядком во внутренней части особого отделения, говорили где-то кому-то, что видели позднее некоторых из них среди трупов.

Но тут подоспел научно-технический прогресс, и мыла, полотенец и даже всяческих других невиданных прежде средств для купания стало навалом. А вместо допотопных общих бань были сконструированы индивидуальные ванные комнаты. Для того, чтобы обзавестись индивидуальной ванной комнатой не требовалось так уж много места. Достаточно было ликвидировать своего ближайшего соседа, тогда собственного места и места занимавшегося твоим неудачливым соседом становилось вполне достаточно, чтобы, отгородив его, установить себе индивидуальную ванну, лежа в которой можно было поплевывать на всех остальных с высокой колокольни. Поэтому масштабные битвы купальщиков отошли в далекое прошлое. Но с наступлением темноты, когда в бане гасили свет, в разных ее частях слышны были глухие удары, пыхтение, возня, вскрики отдельных людей. И если было хорошенько вглядеться в темноту, то видны были сгорбленные пыхтящие человеческие фигуры, тянувшие, кто за руки, а кто за ноги, своего бездыханного соседа в сторону зловещего трупного отделения.

И тогда, видя во сне всю эту жестокую, бессовестную и бесполезную возню людей в бане, он, не просыпаясь, расплакался и дергая за руку деда, который снился ему стоящим рядом с ним в этой тотальной бане, захныкал: «Зачем ты меня привел в эту баню?» «А как же? Ты же должен купаться, чтобы быть чистым», — уговаривал его дед. «А потом, когда мы помоемся, мы отсюда уйдем?» — старался он выговорить хоть какие-то гарантии на будущее. «Куда же мы уйдем отсюда, внучек», — пропел вдруг елейным, почти жалостливым, не свойственным ему обычно голоском дедушка, — «когда, посмотри вокруг, кругом весь мир — одна сплошная баня?» «А давай уйдем домой», — с душевным облегчением вспомнил он сквозь сон то место, куда можно было уйти из этой ненавистной бани.

И вдруг они очутились дома, у бабушки с дедушкой на кухне. Посреди кухни уже была установлена обычно висящая высоко на здоровенном вбитом в стену гвозде небольшая с двумя ручками на торцах овальная жестяная ванна. На газовой плите побулькивал гигантский бак с исходящей от него паром водой. Дедушка поставил на высокий табурет таз и перелил в него часть воды из бака. Бабушка, пробуя рукой, разбавила горячую воду в тазу холодной водой из эмалированного кувшина, предварительно набрав ее в кувшин из-под крана. Потом она стала мыть в жестяной ванне Шурку. Бабушка мылила ее и терла мочалкой, а дед поливал из ковша, зачерпывая разбавленную воду из таза. Потом Шурку завернули в полотенце. Стекшую во время купания с Шурки воду из ванны вылили, а ванну вымыли. После Шурки стали купать в ванне его. Пахло земляничным мылом и теплым паром. И отмываемый в этой домашней жестяной ванне, он больше не чувствовал себя грязным, как в бане, а чистым, даже стерильно чистым, как в раю. Светло и празднично светило освещающее кухню сквозь просторное оконное стекло воскресное солнце.

Потом они сидели с Шуркой на старом продавленном странноприимном диване с еще влажными после купания головами и мечтали о том, как они вырастут и сколько замечательных вещей случится в их жизни. Но вдруг он почему-то встревожился и спросил Шурку: «А если у нас будет квартира с ванной комнатой, нам так же будет тепло и домашне сидеть на диване после купания?» «Вот глупенький», — удивилась Шурка, — «при чем тут ванная комната или не ванная комната; главное, чтобы хотелось сидеть вот так и друг с другом разговаривать... Самое главное разговаривать друг с другом... Не забывай разговаривать со мной, когда вырастешь большим...»

И тут он проснулся. Солнце стояло высоко. Было уже поздно, а его никто не будил. На душе щемило от приснившегося сна. Нечто радостное и жуткое одновременно было в этом сне. Жуткое было связано с баней, а радостное — с бабушкиным домом. И хотя сон был совсем свежий и он только что видел его во всех подробностях так же четко, как любую из вещей вокруг себя в комнате, в которой он лежал, тем не менее, он плохо помнил и не все понял из того, что ему снилось. Но кое-что из этого сна осталось навсегда.

Он навсегда сохранил инстинкт уклонения от всего, что разит напрасностью, как от снившейся ему бани. Эту напрасность он мог узнать теперь под любым соусом, в любой из ее разновидностей благодаря почти что физическому чувству, вызываемому ею при первом с ней соприкосновении или даже чуть раньше, на мгновение опережая его, такому же конкретному и подробному, как позывы рвоты или сосущий подкожный страх. Даже когда он потом не доверял себе или хотел обмануться, рано или поздно он все таки убеждался, что, если нечто, пусть и отдаленно совершенно несопоставимое с баней, шевелило глубоко засевшее в нем ощущение этого давнего сна, то это была та самая напрасность, на которую не следовало даже пытаться расходовать усилия, потому что, чем больше усилий ты прикладываешь к ней, тем сильнее она тебя затягивает в безвыходность, в безуспешность, в тупик, как барахтающегося в песочной воронке беспомощного муравья.

И еще один опыт он вынес из этого сна. Опыт того, что эта безвыходность не так уж безоговорочна и неотвратима, ведь сквозь амнезию сна он все же в нужный момент вспомнил о доме. Не надо только на ней зацикливаться, упорствовать, и выход обнаружится сам собой. Не надо бросаться в самую гущу, где тебя и может затянуть, как жалкое насекомое. Но если не поддаться всеобщему психозу и как бы стоять слегка в сторонке, выход обнаружится сам собой, как какая-нибудь дверь, которую ты прежде почему-то не замечал, — не потому ли, что тебя завораживало своей отвратительной притягательностью зрелище человеческой бани? Как будто эта человеческая баня обладает злой волей и хочет тебе внушить, что ничего на свете нет кроме нее, и требуется большое самообладание, чтобы в это не поверить.

Поэтому самым главным в этом вновь приобретенном им опыте было — никогда не забывать о невзаимосвязанности выхода с тем, что творится внутри бани. Зависимость существовала только между твоей собственной способностью не зависеть от приковывающей твое внимание общей кучи-малы, окутываемой застилающими видимость клубами пара. И ничего, что пусть сначала ощущение безвыходности набухает и набухает, как толстостенный гигантский воздушный шарик-мутант, внутри которого ты находишься, но в тот момент, когда ты почти готов будешь потерять надежду выбраться из него, нечто с внешней стороны проткнет его, шарик со страшным грохотом лопнет, не причинив при этом никакого вреда, все, что тебе пудрило мозги, развеется в прах, и ты окажешься на беспредельном просторе...
Subscribe

  • СКЛАДЫВЫЮЩАЯСЯ САМА СОБОЙ

    Я не умею извлекать выгоду. Как только пытаюсь изловчиться и извлечь её, ничего не выходит или выходит так, чтоб лучше вообще ничего не выходило. Но…

  • БЛУЖДАНИЕ ПРОТИВ ПРИБЫТИЯ

    Очень часто, не пользуясь картами, я пытаюсь добрать в незнакомое место. На это уходит гораздо больше времени, чем если бы я пользовался картой. Но,…

  • УБЫТОЧНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

    В Советском Союзе имел место дефицит производства продуктов широко потребления. Но это не всегда значило, что чего-то не производилось или…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments