markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Categories:

ОРИЕНТИРОВАНИЕ НА [поэтической] МЕСТНОСТИ №3 (окончание)

den_shifrovalshika

начало здесь:

http://markshat.livejournal.com/156244.html


Евгений Никитин

Возьмем стихотворение Петрушкина:


БЕССОНИЦА

Вывернув себя до дна
этой родины пустынной,
возвращаешь благодать,
благодарность и другие

нищих сумерек детали,
и бессонницу – с водою –
выжимая свет на тени,
где вернулся за собою,

выжимая льда сухого –
углекислый выдох в бледный,
пролетарский, бля, посёлок.
Слушаешь: [из шахты] медный

колокол – перевернувшись,
ищет звук в своём обломке
горлышком безъязыковым
он плывёт здесь с музой тонкой

возвратившийся, как блудный
сын в отцовскую могилу,
с тощей бабою бесплодной,
он плывет в пивную жилу,

в купоросные разводы
смотрит, в родины пустоты
возвращает, к потной жажде,
чтоб задать вопрос мне: кто ты

сын в отцовской яме роет
языком немного света,
чтоб оставить всякой твари
своё место без ответа.

Я могу сказать, что в нем работает с моей точки зрения.

Во-первых, в нем есть хорошая непредсказуемость. Сначала оно идет как белый стих и вдруг обнаруживает рифму; сначала идет лексика, маркирующая принадлежность к "постакмеистическому мейнстриму" – "нищих сумерек детали", потом вдруг мелькает слово "бля", но как-то поразительно уместно, но стих не идет на снижение, а только набирает высоту в этой точке; непредсказуемо строчка сменяет строчку, ход мысли не угадывается, но восприятие этим не разрушено; непредсказуемо превращение колокола в человека, их взаимное продолжение. Но я знаю множество непредсказуемых стихов, которые плохи, которые разрушены, где просто потеряна нить, которые разлагаются на мертвые конструкции.


Марк Шатуновский

мне нравится, как петрушкин в этом стихотворении справляется с неоднозначностью реальности. т.е. с центральной проблемой, обозначенной витгинштейном. с невозможностью вместить всю реальность, закрыть «открытое понятие». как он пресуществляет эту невозможность.

он не застывает перед ней. не останавливается в нерешительности, в регрессивной беспомощности и архаичной тоске о ветхозаветном потерянном рае или, другими словами, о некогда якобы имевшей место определенности, как, скажем, все тот же владимир беляев. это другой архетип, другая часть священного писания.

не скажешь, что в этом своем стихотворении петрушкин чего-то не договаривает из слабости или от того, что не в силах сказать. т.е. нет проблемы в том, что всего не проговоришь, не выскажешь. а, наоборот, сила этого стихотворения в том, что все невыговариваемо, сколько ни говори. и вот эту силу невыговариваемости он использует в этом стихотворении.

из этой невыговариваемости он формирует смешанный поток считываемых мемов и узнаваемой реальности. т.е. невыговариваемость – это не ваша невербальность, которую надо и невозможно до конца высказать, которая останавливает автора, перед которой автор пасует. наоборот, для него это возможность, которая обеспечивает работоспособность его текста, которая запускает его функционирование.

прежде всего сквозная тема стихотворения – возвращение блудного сына «в пролетарский, бля, поселок». т.е. это заново прочитанная или даже, скорее, прожитая библейская притча, где опускаются все причинно-следственные повествовательные связи. но наращиваются не прочитывавшиеся раньше смыслы.

в библейской притче блудный сын проматывает свою часть наследства. т.е. план повествования обытовленно-меркантильный. а ведь деньги – это как раз антипод «открытого понятия». они – инструмент конкретизации, на них покупаются определенные в своей ощутимости вещи.

и петрушкин переводит план повествования из обытовленно-меркантильного в онтопсихологический. промотать наследство для него – это «вывернуть себя до дна». но вывернуть себя до дна – это как раз таки попытаться закрыть «открытое понятие».

т.е. у петрушкина блудный сын проматывает наследство не по слабохарактерности, а прежде всего исследуя возможность закрыть «открытое понятие». в его версии слабохарактерность, распутство – это всего лишь попытка найти простые ответы, вот что значит «вывернуть себя до дна».

такие ответы, которые, как кажется детям, есть у их родителей. но когда они вырастают, оказывается, что у родителей их нет, и они сами отправляются на их поиски, пускаясь во все тяжкие. т.е. на самом деле на это их толкает необходимость приобрести собственный опыт невозможности закрыть «открытые понятия».

забавно, что у обсуждавшегося нами до этого владимира беляева эта тема обманутых детских ожиданий тоже присутствет. у него в нескольких стихотворениях упоминается раньше времени ушедший отец – то ли умерший, то ли бросивший – не важно, главное, так и не давший ясных ответов, не закрывший «открытых понятий».

и у черкасова возвращающиеся во дворы журавли из кровельной жести тоже об этом, тоже от архетипа блудного сына. но у того и другого робкие, не получившие развития прикосновения к теме. и в результате только попсовое чувство тоски и сиротливости. а петрушкин совершает весь цикл странствия блудного сына. он возвращается в этот «пролетарский, бля, поселок». и возвращается вот для чего.

блудный сын евангельской притчи возвращается, чтобы попросить прощения и быть принятым назад в дом отца. а лирический герой стихотворения петрушкина возвращается, чтобы вернуть «благодарность, благодать» и «нищих сумерек детали». т.е. совсем как иван карамазов возвращает билет в рай. но что это за рай.

если в притче блудный сын возвращается к патриархальной зажиточности, которую олицвотряет отец, то лирический герой стихотворения петрушкина возвращается в рай этих самых «нищих сумерек деталей», рай «родины пустынной» и т.д. т.е. ему совсем не светит, как блудному сыну, получить новый надел в отцовском наследстве и восстановить свое место в надежном патриахальном укладе.

в то же время шахта, медный колокол, звук которого плывет из нее – все это признаки подземного царства мертвых, это ад с чистилищем пивной жилы у его входа, т.е. местной пивнушки, в которой шахтеры пережидают промежутки между погружениями в шахтерский ад. а это значит, что у петрушкина ад и рай находятся в одном и том же месте. вот что выясняет для себя возвратившийся блудный сын. и это было бы большим сюрпризом для блудного сына из евангельской притчи.

было бы смешно утверждать, что петрушкин делает все это осознанно, целенаправленно, согласно заранее составленному плану. наоборот, он просто подключается к языку в его синхронном состоянии и упакованным в нем диахронным пластам, к языку, в котором уже циркулируют сами по себе все эти отсылки к мифам и архетипам, из которого торчат во все стороны расходящиеся смысловые связи (открытые понятия), имевшие место еще до нашего появляения на свет.

и подключается не сознательно и не бессознательно, а в некоем только отчасти направляемом им сознательно-бессознательном состоянии. вот почему у петрушкина совсем иначе разворачивается хэппи-энд притчи о блудном сыне. оказывается его лирический герой возвращается за довольно своеобразным наследством в этот одновременный рай/ад.

блудный сын из евангельской притчи отправился за конкретными удовольствиями и промотал наследство. вернулся назад и получил любовь отца как открытую возможность возвращения в патриархальный рай. но для лирического героя петрушкина париархальный рай материального благополучия утопичен, т.е. недостижим, невозможен.

нищета пролетарского поселка – это и есть свидетельство такой утопичности, свидетельство банкротства социальной утопии коммунистического прошлого. но это не значит, что лирическому герою нечего получить в качестве наследства. он возвращается в отцовскую яму, но яма пуста. потому что патриархального отца здесь нет. его больше нет вообще.

в этом стихотворении роль патриархального отца отводится провиденциальному языку: «сын в отцовской яме роет языком немного света». его наследство – это язык, в котором тоже проявляет себя открытость. но не открытость отцовской любви, а «открытость понятий», вместилищем которых является язык.

вот почему стихотворение заканчивается предопределенностью «оставить всякой твари свое место без ответа». «открытые понятия» не имеют однозначных закрывающих их ответов. поэтому такой конец только с непривычки кажется пессимистичным.

он не пессимистичен и не оптимистичен. он фиксирует существующее положение дел. язык – вместилище «открытых понятий» и закрыть их нельзя. каждому новому поколению приходится самому учиться взаимодействию с таким состоянием языка. зато невозможность его закрыть не перекрывает новым поколениям доступ к нему, обеспечивает им участие в его наследовании.

может быть вы считате, что я раскрыл или хотя бы связал довольно таки неочевидные, подмешав к ним, в том числе, очевидные связи этого стихотворения? нет, это все есть в языке и в этом стихотворении как частном случае языка и без меня. автор просто позволяет мне это прочесть.

это отличает автора от неавтора или недоавтора. когда я просил вас расказать мне о стихах беляева, я говорил о возможности такого вот прочтения. но стихи беляева невозможно прочесть таким образом. потому что в них просто нечего прочесть. а в стихотворении петрушкина все это читается. и может что-то еще, что я пропустил.

и все это читаемое написано в гораздо более компактном виде, чем я написал вам. вот для чего стихи, тропы, метафоры. для сжатия того, что можно, как это сделал я сейчас, размазывать по стенке. потому что перевод сознательно-бессознательного только лишь в сознательное, который я с тем или иным успехом осуществил, всегда сопряжен с многословием.

и не только с многословием. он всегда возможен пост-фактум. но само осуществление чего-то, что потом переводится в осознанное, всегда предшествует ему и невозможно только в плане сознательного. потому что язык не работает как подсобный инструмент. не только мы что-то строим из языка, но и язык что-то строит из нас.

но кое в чем вы правы. я действительно несколько архаичен. в вашем поколении произошло обнуление языковых навыков. хотя, конечно, это не совсем обнуление. вас тоже чему-то учили и язык не изобретен вами с нуля. но факт остается фактом. такое стихотворение петрушкина сегодня просто некому читать.


Евгений Никитин

Вы в нашем прошлом номере иронически отозвались о том, что Шубинский приписывает Валерию Филиппову эсхатологическое напряжение, сами же приписываете Петрушкину работу с открытым понятием Витгенштейна. При этом Вы заменили невербальность невыговариваемостью, которая якобы лучше невербальности, так как перед невербальностью "автор пасует" (непонятно, откуда Вы это взяли – я этого вроде бы не утверждал). И вот Петрушкин берет невыговариваемость и "формирует смешанный поток считываемых мемов и узнаваемой реальности" и "переводит план повествования из обытовленно-меркантильного в онтопсихологический". Вам может показаться, что я обвиню Вас сейчас в пустословии, но нет, этого я вовсе не собирался делать. Я-то понимаю, что Вы пытаетесь таким образом сформулировать довольно сложные вещи, и я даже думаю, что более или менее понимаю, что Вы имеете в виду. Удивляет меня то, что Вы отказали в осмысленности Шубинскому, который тоже вполне определенные вещи имел в виду, говоря об эсхатологическом напряжении (а именно, что Филлипов пишет с такой интонацией, будто мир уже погиб и остались одни мертвые подобия).

Добавлю к сказанному, что Вы, без сомнения, блестящий интерпретатор. Вопрос в том, насколько такая интерпретация соотносима с исходным текстом и не является ли она в большей степени отдельным Вашим творчеством. Хотя для постмодернизма это, конечно, вообще не проблема, так как тексты порождают тексты, которые порождают тексты, и что хотел сказать автор столь же неважно, как и то, что прочитал читатель.


Марк Шатуновский

вы правы, невыговариваемое – неудачный термин. я написал и потом уже пожалел об этом. я имел в виду под невыговариваемым не невербальное, а неоднозначное, т.е. все то же "открытое понятие".

что ни скажи – оно не является исчерпывающим. но это не препятствие для высказывания и не повод ссылаться на какой-то оставшийся за пределами высказанного смысл, который якобы прочитывается, но не вербализуется.

наоборот, открытость понятия позволяет нам зацепить с каким-то вкладываемым нами смыслом еще и те смыслы, которые мы не контролируем или не улавливаем, но они подверстаны к намеченному нами смыслу всей совокупной реальностью.

это как в быту, мы видим предмет и выделяем у него какие-то свойства. и пользуемся этим предметом в соответствии с выделяемыми нами свойствами. но у этого предмета всегда есть свойства, которые мы не выделяем. они тоже поддерживают само существование этого предмета.

и если наши действия не противоречат им, они способствуют нашим действиям. мы не знаем о них, но они нам помогают. но если мы вступаем с ними в противоречие, по необъяснимым нам причинам, т.к. эти свойства нам не известны, они препятствуют нам воспользоваться этим предметом.

мы смотрим на предмет со знакомыми нам свойствами, хотим его использовать, а не получаем ожидаемого результата. так и поэт пользуется языком. он не знает его всего, не может его контролировать. но если у него есть интуитивно верное взаимодействие с языком, то язык помогает ему создавать нечто большее, чем даже автор сам иногда понимает и от себя ожидает.

мне надо было это место с непроговариваемым переписать, но не хватило сил и времени. меня больше увлекало вскрытие конструкции самого стихотворения. текст довольно-таки непростой и маршрутизация его смыслов требует определенных усилий.

что же касается интерпетации – литература и есть интерпретация. литература интерпретирует реальность. даже тогда, когда претендует на создание исключительно постмодернистской текстовой реальности. ведь отрицание внетекстовой реальности – это тоже вариант апофатической интерпретации.

именно потому, что автор пользуется языком как вместилищем "открытых понятий", то, что он намеренно или осознанно и целенаправленно вкладывает в текст – это не совсем то, что есть на самом деле в этом тексте.

язык в той или иной степени сохраняет все маршруты его использования, архивируя их в многозначности, в устойчивых выражениях, культурологических схемах и пр., поэтому что хотел вложить автор и что на самом деле вложил в текст – это не одно и то же. я просто вскрываю эти архивированные области текста.

здесь нет ничего жульнического. это просто язык и вопрос в том, что ты можешь прочесть, насколько ты сам владеешь языком. что находится в некоторой зависимости от того, что ты сам можешь вложить в текст в качестве автора.

вот почему я не люблю филологов – не авторов. они считывают текст количественно, но это обычно считываение низкого качества. это как документы, которые исключительно дискретны и разрушают непрерывную составляющую реальности и языка как одного из ее феноменов.

шубинский сводил достоинство текста к неврозам как к эсхатологическому напряжению, что неочевидно. а я гворю об "открытом понятии" – фундаментальном свойстве языка, существенном абсолютно для любого текста. литература – это не невроз и не зависимость. это уровень невероятной свободы, которую, почувствовав один раз, уже не променяешь ни на что.


Евгений Никитин

Пока Вы заняты, я добавлю про стихотворение Александра Белякова, которое Вы предлагали обсудить:


* * *

под кожей статуи стынет шпион в исподнем
голова орфея стрекочет в мусорном баке
лысой зимой все лестницы волосаты
в город въезжает бог на заводной собаке
здесь давно понедельник а он в субботнем
будто устал календарь и близок конец осады


Чем оно Вам нравится, могу только спекулировать. Я сегодня листал книжку Белякова в Фаланстере, мне показалось, что там более интересные есть тексты, а еще, что их нужно читать именно в книге как некую последовательность: тогда улавливается какая-то индивидуальная волна, на которой "работают" эти стихи. А вне контекста книги я вижу здесь какой-то обрубок текста. Он не самодостаточен. Почему лестницы волосаты? Вы, вероятно, найдете этому разумное объяснение. Но, по-моему, это ужасная строчка, она вызывает ощущение обмана, трюка. Почему бог на собаке, а не на свинье? Я вижу здесь опять тот самый поп-сюрреализм, о котором я говорил в нашем первом номере.


Марк Шатуновский

в этом стихотворении есть, что понимать. если в стихах и так все понятно, там делать нечего. а если герметичность возводится в принцип, то туда и соваться – не стоит труда. разве тексты существуют не для взаимодействия с ними? а совершенная понятность или герметичность делают взаимодействие бессмысленным.

загадывать загадки, зашифровывать, пугать – это попсовые способы взаимодействия, как журнальчик с кроссвордами или детективчик в дорогу, или чернушку почитать.

взаимодействие не гомогенно (однородно). невозможно взаимодействовать с любым. наоборот, способность или неспособность с кем-то взаимодействовать делит социум на страты, создает иерархии. разгадывающие дорожные кроссворды в дешевых журнальчиках принадлежат одной страте. а разгадывающие кроссворды текстов делеза и гваттари – к другой. то же самое стихи.

в этом стихотворении тоже многое от загадок, как у василия филиппова. они ведь не отсылают нас к какой-то реальности, кроме реальности нашей способности считывать культурный код. в отличие, скажем, от стихотворения александра петрушкина, где культурный код встроен в реалии индивидуальной биографии.

т.е. стихотворение александра белякова целиком разворачивается в гиперреальности, отрекошечивая в реальность только за счет нашего читательского опыта.

но это очень клевый, на мой взгляд, и изощренный случай использования культурного кода, когда гиперреальность – это не чистое заимствование из чужих беспроблемно конвертирующихся образцов, а авторское конструирование.

я не вижу в этом стихотворении ничего, что нельзя понять, с чем нельзя взаимодействовать или для взаимодействия с чем необходимо прочесть еще целый ряд стихотворений александра белякова.

ведь и так понятно, что статуи – это такие расставленные в населенных пунктах идеологические доминанты, своим наличием обеспечивающие постоянное присутствие в жизни местных обитателей тех, кому они поставлены. т.е. через свои статуи те, кому они поставлены, приглядывают за нами, чтобы мы не освободились от их влияния на нас, проще говоря, шпионят за нами.

и уже не важно, само ли по себе осознание шпионской функции статуй разоблачает их до исподнего смысла или внутри каждой действительно спрятан дрожащий от холода шпион в исподнем.

а вот и отстраненное присутствие лирического героя в виде стрекочущей в мусорном баке головы орфея, т.е. самого поэта.

и ничего ужасного в волосатых лестницах. у мандельштама были колючие: «на лестнице колючей разговора б». и тоже зимой: «а я за ними ахаю, крича, в какой-то мерзлый деревянный короб». что у мандельштама было колючей щетиной, у белякова стало волосатостью.

бог на собаке потому же, почему раки на хромой собаке в детском стишке чуковского. только хромая стала заводной, потому что все в стихотворении находится в границах рукотворного или, иначе, гиперреального. тут и голова орфея тоже заводная, потому и стрекочет в мусорном баке, пока завод не кончился, выброшенная за ненадобностью.

что же касается понедельника и субботнего, усталости календаря и снятия осады – это совсем прозрачно и не заслуживает усилий, требующихся для маршрутизации смыслов.

но так или иначе чтение – это и есть конвертация ассоциаций. конвертация прекращается только в случае крайней инфляции ассоциаций. тогда-то и становятся ненадолго актуальными герметичные тексты. а это стихотворение александра белякова свидетельствует о том, что конвертация все еще возможна, хотя в большей степени имеет характер символического обмена, практически лишенного натуральной компоненты.


Евгений Никитин

Дело не в том, что это мне не понятно. Дело в том, что я не вижу здесь ничего, что мне стоило бы понять. Пусть автор конструирует что-то изощренное из культурного кода – я не вижу, при чем тут я. А Мандельштам тут совсем по-другому "работает" (если позволите). "На лестнице колючей разговора" – это просто распространение свойства на все пространство: колючий мороз в январе («куда мне деться в этом январе»), поэтому и "город сумасбродно цепок" и лестница колючая. Все как бы околючело. А волосатая лестница – это просто отсылка к стихотворению Мандельштама, но такая отсылка не является ни хорошей, ни плохой. Это та самая изощренность, которая сама по себе скучна, как новая прическа пуделя. Что же касается чтения как конвертации ассоциаций, то я-то уж точно не для того читаю, чтобы подстегнуть свою фантазию. Хотя могу себе представить и читателя, который специально возьмется читать это стихотворение в качестве психотехники. Хотя тогда уж есть стихи более подходящие для освобождения от шаблона.


Марк Шатуновский

вам это не интересно, и ради бога, но причем тут фантазия или психотехника. фантазия требуется для изобрететения небылиц, а психотехника – для сеансов психотерапии. здесь задействована ассоциативность – базовая способность языка сверстывать смыслы, а не быть гирляндой ничего не значащих погремушек. вы находите у мандельштама больше подсказок, чем у белякова. кому-то требуется больше подсказок, кому-то меньше. это, как говорится, особенности его персональной биографии. отсылка к мандельштаму – это не единственный способ маршрутизировать смысл метафоры "волосатая лестница". это возможно вообще не прибегая к его помощи. культурный код многослоен, у него большой запас прочности. ассоциативные ходы вообще неподдаются полной инвентаризации. но когда их нет, просто нет ничего, кроме пустой оболочки ничего не значащих слов.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • СУЩЕСТВОВАНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕГО

    Существующее не требует понимания. Оно существует независимо от того, понимаете вы это или нет. Понимаю это я или нет. Никакие критерии не обеспечат…

  • ГЛУПЕЕ БАНДЮКОВ

    Не нужно никаких критериев для определения существующего. Если вы можете не считаться с тем, что я считаю существующим, не считайтесь. Если оно само,…

  • ЗНАТЬ И СУЩЕСТВОВАТЬ

    Нет никакой проблемы определить существующее более или менее достоверное. Но знать его досконально - вот непреодолимая задача. Знать и существовать…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments

Recent Posts from This Journal

  • СУЩЕСТВОВАНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕГО

    Существующее не требует понимания. Оно существует независимо от того, понимаете вы это или нет. Понимаю это я или нет. Никакие критерии не обеспечат…

  • ГЛУПЕЕ БАНДЮКОВ

    Не нужно никаких критериев для определения существующего. Если вы можете не считаться с тем, что я считаю существующим, не считайтесь. Если оно само,…

  • ЗНАТЬ И СУЩЕСТВОВАТЬ

    Нет никакой проблемы определить существующее более или менее достоверное. Но знать его досконально - вот непреодолимая задача. Знать и существовать…