markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ЗАПАДНЯ ИНСТРУМЕНТАЛИЗМА

i

С помощью даже хорошо заточенного топора не удастся провести сложной хирургической операции. Поэтому следует объявить тело неоперабельным или, другими словами, непригодным для хирургического вмешательства. Не объявлять же непригодным топор, если в нашем распоряжении нет другого инструмента. Такова логика постмодерна.

Эта логика определяет современность. Продолжая ее, можно утверждать, что если у нас нет топора, то нет и леса, потому что его нечем рубить. Только появлением инструмента подтверждается существование реальности. Пока не был изобретен микроскоп, не было микроорганизмов. Или все-таки были? Просто мы ничего не знали о них. Зато они знали о нас.

Нет и не может быть инструмента, способного охватить всю реальность без остатка и дать нам завершенное и исчерпывающее знание о ней. Значит ли это, что реальность исключительно иллюзорна? Нет, скорее всего это значит, что у нас негодные инструменты. Но мы верим в инструменты. Мы доверяем им больше, чем тому, к чему собираемся их применить.

В результате мы имеем дело с ситуацией, в которой дефиниции важнее того, что они определяют. Ведь дефиниции – это вербальные инструменты. Это в полной мере те же модифицированные топоры. Так же как скальпель хирурга – это несомненно тоже разновидность топора. И в подавляющем большинстве жизненных ситуаций он так же бесполезен, как и топор.

Постмодерн исходит из топора. Он отказывается признавать реальным что-либо, кроме инструментов. Если мы каким-либо образом постулировали или определили реальность, но она не соответствует нашим дефинициям, т.е. нашим инструментам, что ж, это проблема реальности. Точнее, проблема ее существования или презентации.

Логика проста. Если реальность не укладывается в наши дефиниции – значит ее нет. Потому что, в таком случае, мы не можем что-либо с совершенной точностью утвержать о ней и нам она не известна. Зато наши дефиниции совершенно точно существуют. Это мы можем утверждать. Они нам известны. Мы сами произвели их.

Вот почему топор гораздо конкретней, скажем, скалы, котрую гораздо труднее инструментализировать. Конкретнее именно потому, что наделен предписанной функцией или предписанным назначением. Тогда как скалу иногда отчасти удается наделить такой функцией, а иногда не удается.

Но ведь на самом деле топор конкретнее, но ничуть не реальнее скалы. Конкретным его делает его предписанное назначение. Скала же становится конкретной только тогда, когда становится препятствием на пути нашего функционирования или, наоборот, способствует ему. То, что нам приходится или удается наделить предписанным назначением, вот что для нас конкретно.

Так в условиях постмодерна существенны только денежные знаки (симулякры) или эквивалентные им электронные суммы. Зато стоимость (товарообменная реальность) все больше становится фикцией. Она приобретает сугубо темпоральный (временно интенсивный) характер. Пока в функционирование стоимости вовлечена подавляющая часть населения, она существует. Как только значительная часть населения по тем или иным причинам оказывается неспособной участвовать в ее функционировании, она исчезает.

Но постмодерн вводит в заблуждение. Симулякры не способны существовать без стоимости. Симулякры – результат инерции, которую им сообщает стоимость. Уничтожение стоимости так или иначе аннулирует суммы и уничтожит купюры. Оно сопровождается галлопирующей инфляцией и деструктуризацией социума. Сразу на пямять приходят ремарковские романы о предвоенной Германии. Мешки обесцененных денег. Утратившие покупательную способность купюры, плавающие в городском фонтане.

Но когда стоимость восстанавливается, тогда печатаются новые купюры. Никто не пускает в оборот старые. Симулякры умирают вместе с тем, что их произвело. Т.е. вместе со старой стоимостью, чьим избыточным продуктом они являются. Стоит только объявить мир исключительно симулятивным, он начинает рассыпаться.

Стоимость, поддерживаемая подавляющим большинством вовлеченного в ее функционирование населения, не может не производить избыточного продукта. Она становится предсказуемой. И потому создает условия для ее прогнозирования. Прогнозирование порождает ускоряющееся забегаение вперед в виде все менее обоснованного кредита. И тогда жизнь взаймы становится все менее предсказуемой.

Так прогнозируемое порождает непрогнозируемое. А непрогнозируемое – новое прогнозируемое. Постмодерн настаивает на необходимости разорвать эту дурную бесконечность. Но делается это вопреки очевидному. Постмодерн стремится ограничить реальность исключительно прогнозируемым. Пусть даже это прогнозируемое является исключительно спекулятивным.

Никто не способен обеспечить предсказуемости. Но когда в функционирование стоимости вовлечено подавляющее большинство населения, предсказуемость имеет место сама по себе и возникает возможность для массовых спекуляций. Именно эту фазу постмодерн предлагает рассматривать в качестве единственной несомненной реальности.

Постмодерн ставит реальность (определяемое) в зависимость от своих определений (симулякров). Если определяемое не соответствует данным ему определениям, то его существование (существование реальности) ставится под сомнение. И ни тени сомнений в отношении состоятельности самих определений.

Другое дело, совершенно бесполезно искать другие – соврешенные определения. На самом деле следует отказаться от самих определений как универсальных инструментов. Определения хороши для решения максимально локализованных, утилитарных задач. Но как только мы выходим за пределы строго утилитарного, они теряют свою строгость.

Вступает в силу закон неопределенности Гейзенберга. Добиваясь точности в чем-то одном, мы теряем ее в чем-то другом. И как только нам требуется точность в чем-то другом, она тут же пропадает там, где мы ее только что добились. Это свидетельствует об утилитарном характере самой точности или, иначе, конкретики.

Поэтому конкретное и реальное – это не одно и то же. Предписанное назначение инструментов дает ощущение конкретики или, другими словами, акцентированного аспекта реальности. Но сама конкретика относительна и зависит от того, на чем нам удалось сконцентрировать свое внимание. Конкретное – это частный случай реального. Т.е. конкретное на самом деле не вполне реально. Оно спекулятивно.

Реальное постоянно ускользает от нас. И тогда мы цепляемся за конкретное, полагая, что оно заменит нам реальное. Но при этом мы теряем из виду спекулятивность самого конкретного. Конкретное конкретно только для максимально локализованного фрагмента реальности и спекулятивно для соседнего. Поэтому чем радикальнее мы конкретизируем, тем глубже вязнем в спекулятивном. Отсюда развивающееся у нас чувство релятивистской беспомощности и безнадеги.

Постмодерн исповедует радикальный интрументализм. Постомодернист – это не только какой-нибудь интеллектуал. Это и польский сантехник, и таджикский дворник. Они приехали – один в Европу, другой в Москву, – чтобы решить чисто посмодернистские задачи. Накопить денег и вернуться домой, поднявшись на следующую ступень социального благополучия. А кто-то поднимается на следующую ступень там, куда он приехал в качестве польского сантехника или таджикского дворника.

В самом по себе инструментализме, сводящем все к чистой функциональности, нет ничего неприемлимого, пока перед адептом инструментализма не встает вопрос, сводим ли он сам к чистой функциональности, свойственной инструменту. Пока функциональность достаточно продуктивна и поддерживает у функционирующего самоощущение субъекта, пока действительно имеет место подъем с одной социальной ступени на следующую, – проблем не возникает.

Человек соглашается со своей встроенностью в социально апробированную причинно-следственную цепочку, потому что ждет от нее устойчивого поступательного эффекта. Но любая встроенность сопряжена с непрерывным дискомфортом. Потому что как бы ни старался человек полностью и без остатка встроить себя в эту цепочку, он все равно в нее целиком не вписывается и какие-то его части торачат из нее наружу. А, значит, чистая функциональность не способна решить всего комплекса его проблем.

Человек фатально несводим к инструменту. Нет никакой причинно-следственной цепочки, в которую мы можем быть встроены целиком без остатка. Как и нет никакого набора таких цепочек. Сколько бы причинно-следственных связей мы ни обнаружили, они не охватывают полностью ни то что человека, но даже ни одного самого локализованного явления.

Причинно-следственные цепочки на самом деле отражают только то, что доступно опциям инструментов и их взаимодействию. При этом само отражаемое всегда остается отраженным лишь отчасти. Потому что только отчасти охватывается опциями. И чем конкретнее отражение, тем оно больше завязано на охватываемом опциями, –т.е. тем дальше от реальности того, что ими охватывается.

Мы можем управлять там, где нами установленны причинно-следственные связи. Но если управлять ими до определенной степени удается, то контролировать их до конца не удается никогда. Управляющий управляет, но не может гарантировать полной предсказуемости результатов своего управления. Шофер может не справиться с управлением и врезаться в столб.

Такой риск является неотъемлемой составляющей всякого управления. Каждый раз, садясь в машину, мы не располагаем стопроцентными гарантиями, что доедем до места назначения. Но не ходить же из-за этого пешком. К тому же хождение пешком тоже не обеспечивает стопроцентных гарантий. Поэтому особенность управления состоит в вынужденном игнорировании рискованной составляющей всякого управления.

Но нас это категорически не устраивает, когда управляемыми становимся мы сами. Мы соглашаемся быть управляемыми на условиях, исключающих возможность какого-либо риска. И чем очевиднее неизбежные неудовлетворительные последствия чьего бы то ни было управления, тем больше управление сводится к требованию полного контроля.

Инструментализм инструментализирует все, с чем только ни соприкасаются инструменты. Им все сводится к инструментам – все становится инструментами. Поэтому инструменты управления нами всех нас и, в том числе, управляющего нами трансформирует в инструменты. Но от этого функция инструментов не перестает быть чисто утилитарной. И если уж мы, скрепя сердце, соглашаемся ими быть, мы требуем, чтобы в таком случае управляющий обеспечил все наши потребности.

Только ведь он изначально не в состоянии этого сделать. Поэтому время от времени мы перестаем понимать, зачем нам быть инструментами. И тогда земля ходит ходуном под ногами управляющего. Он просто вынужден обещать нам полный контроль над результатами своего управления, а на самом деле искать средств максимального контроля над нами. И только социальная катастрофа способна на более или менее продолжительное время восстановить реальное соотношении управления и контроля.

Когда был изобретен микроскоп, изобретатели не знали, что в нем увидят. Но когда стали строить адронный коллайдер, уже существовала теоретическое обоснование базона Хиггса. И теперь, когда коллайдер подтвердил его существование, не совсем ясно, действительно ли существует этот базон, или опции коллайдера были подогнаны под его его обнаружение.

Водораздел проходит здесь – исходишь ли ты из инструмента или ищешь, к чему его приложить. Либо ты сразу же с негодованием отказываешься от диктатуры инструментов и тогда постмодерн тебе интересен как хорошо детализированный обман зрения. Либо ты принимаешь инструментализм на вооружение и начинаешь вплотную заниматься разнообразной классификацией инструментов.

Всем известно, что инструменты – это то, что служит нам. Но мы также нередко встречаем людей, искренне привязанных и преданных своим инструментам. Они берегут и хранят ящичек со своими инструментами. Заботятся о них, протирают тряпочкой, холят и лелеют, совершенно теряя из виду их чисто утилитарное назначение.

Это становится манией. Утилитрный характер инструментов подменяется зависимостью от них. Обладание ими становится самоцелью. Особенно если эти инструменты становятся атрибутами социального статуса. Например, автомобиль в обществе дефицитного потребления, каким был Советский Союз.

Довольно распространенным был тип автовладельцев, которые не пользовались своим с таким трудом приобретенным автомобилем или пользовались в исключительных случаях. Зато регулярно выкатывали из гаража, мыли, следили за его рабочим состоянием. Средство комфорта превращалось в цель существования и становилось причиной дополнительного дискомфорта. Инструментализм ни только не решает наших проблем, но и создает новые.

Причина в единичном, которое не поддается инструментализму. Единичное не позволяет свести нас к инструментам и вписать целиком и полностью в прчинно-следственные цепочки. Единичное не вычисляется, не опознается и не вычленяется с помощью инструментов. Поэтому в инструментализме оно подменяется конкретным или его разновидностью – уникальным. Т.е. набором характеристик, годных для их различения с помощью инструментов. Но само единичное принципиально непостижимо с помощью инструментов.

Инструментам не свойственно единичное. Если какой-либо человек не побывал в Париже, то впечатления от поездки туда другого, пусть даже очень близкого человека, не заменят ему собственный опыт. Чужой опыт не пересаживается другому человеку без существенных потерь, как информация с одного электронного устройства на другое. Этому препятствует единчное.

Если б мы были роботами стандартной модификации, т.е. сложноорганизованными инструментами, достаточно было бы одного из нас отправить в Париже. Информация о пребывании там любого из роботов была бы записана на носитель информации и без каких-либо значительных потерь скопирована в память остальных роботов. И это было бы раносильно тому, что в Париже побывали все роботы.

Мы не способны присвоить чужой опыт. А инструменты не способны обнаружить ничего, что не может быть присвоено. Вот почему в угоду инструментализму мы все должны быть превращены в роботов. Тогда у всех нас будет предписанное назначение. И не будет ничего, что не предназначено регулированию с помощью инструментов. Но тогда и нас самих уже не будет.
Subscribe

  • МНИМАЯ СУБЪЕКТНОСТЬ

    Когда сердце бьётся ровно и исправно, мы ничего не знаем о нём. То же самое можно сказать о любом другом внутреннем органе. Они где-то есть внутри…

  • АГРЕССИВНЫЙ УНИВЕРСАЛИЗМ

    Что отталкивает в феминизме, BLM, ЛГБТ-пропаганде, климатической повестке - это агрессивная претензия на универсализм. С такой же агрессивностью на…

  • РОМАН В ОДНО СЛОВО

    Сейчас мы имеем дело с имитационной культурой, т.е. с такой культурой, которая не сообщает нам ничего принципиального иного, чем предшествующая, не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments

  • МНИМАЯ СУБЪЕКТНОСТЬ

    Когда сердце бьётся ровно и исправно, мы ничего не знаем о нём. То же самое можно сказать о любом другом внутреннем органе. Они где-то есть внутри…

  • АГРЕССИВНЫЙ УНИВЕРСАЛИЗМ

    Что отталкивает в феминизме, BLM, ЛГБТ-пропаганде, климатической повестке - это агрессивная претензия на универсализм. С такой же агрессивностью на…

  • РОМАН В ОДНО СЛОВО

    Сейчас мы имеем дело с имитационной культурой, т.е. с такой культурой, которая не сообщает нам ничего принципиального иного, чем предшествующая, не…