markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

СТОИМОСТЬ НЕОБМЕНИВАЕМОГО

Финансы – это психологическое экономики. Они существуют и в то же самое время представляют собой чистую условность. Они оказывают на нас огромное влияние, но сами по себе являются ничем. Их реализация содержательна только тогда, когда ничто не препятствует обмену. Мясник охотно берет две невзрачные засаленные бумажки и отдает свежайший кусок недавно убитой и разделанной коровы.

Обмен обеспечивает комфорт. Строителю не приходится разбирать только что построенного здания на кирпичи и везти их мяснику, чтобы обменять на килограмм говядины. Деньги – это единицы измерения комфорта. Комфорт индуцирует стоимость. У любой вещи нет и не может быть никакой стоимости, если она никак не влияет на комфорт обменивающихся.

Стоимость окутывает обмен коконом психологического. Не важно, осознается это нами или нет. Дискомфорт приемлем для нас только как цена за достижение комфорта еще более высокого порядка. В конце концов хронический дискомфорт может стать даже эквивалентом абсолютного комфорта, недостижимого в своей абсолютности.

Вне комфорта обмен никак не оценивается нами, а вне психологического нет стоимости. Обмен без стоимости теряет для нас какую бы то ни было привлекальность. Поэтому существует тенденция превращения денег в универсальные единицы измерения. Т.е. в средство измерения ими всего. Даже того, что не может быть обменено. Т.е. того, что не компенсируется никаким комфортом.

Поддатая блондинка на полном ходу сбивает двух молодых людей. Позднее она передает их родителям миллион рублей. Они берут, потому что детей уже не вернешь. Разве это значит, что они оценивают жизнь своих детей в миллион? Разумеется, нет. Точно так же как для коровы кусок ее ляжки не эквивалентен двум засаленным бумажкам. Но у коровы, как и у мертвых, нет выбора. Они принудительно включаются в обмен.

Корова вообще бесправное существо. У нее есть только право быть нашей пищей. А мертвые – это уже следствие нашего собственного бесправия. Мы лишены возможности опротестовать факт чьей-либо смерти и в судебном порядке потребовать воскрешения мертвых. В этом дефект универсализма денег. Психологическое стремится к беспрепятственному обмену. Но обеспечивая беспрепятственный обмен, деньги еще участвуют и в принуждении к обмену. А это уже само по себе препятствие.

Принуждение коровы стать товаром не связано для нас с фатальными перегрузками психики. Между нами и коровой существует практически непроницаемый эволюционный барьер. Такой барьер служит надежной разделительной линией, отделяющий обменивающегося от обмениваемого. Но сами мы не отделены друг от друга надежным эволюционным барьером.

Мы не равны друг другу, но наше неравенство непреодолимо ситуативно. Участвуя в обмене, мы не можем надежно отделить себя обменивающихся от себя же обмениваемых. Это выливается в постоянный фоновый психологический дискомфорт межличностных отношений. Вне психологии ничто не препятствует самому разнузданному обмену. Но вне психологии нет стоимости. Превращение в товар наших близких и нас самих парализует психику и ликвидирует обмен. Такой обмен подменяется принуждением.

Принуждение присутствует в любом обмене. Оно отражает всеобщее действительное и неустранимое неравенство живых существ. Но пока сохраняется стоимость, с ним можно мириться. Корова всем ходом эволюции навсегда приговорена мириться с принуждением. Хотя тоже, как умеет, сопротивляется своему превращению в товар – брыкается и протестующе мычит. Впрочем, это ей мало помогает.

Но когда человеку в какой-то момент становится невмоготу, он – в отличие от коровы – способен разнести все к чертовой матери. Необмениваемое человека всегда недостаточно надежно изолировано от стоимости обмена и присутствует в ней как компроментирующий ее фатально неизвлекаемый компонент. Поэтому так или иначе оно провоцирует эскалацию принуждения в существующей практике обмена. А это ведет к деградации и прекращению обмена.

Лежащее на поверхности решение – это извлечь необмениваемое из обмена. Что, казалось бы, можно осуществить двумя способами. Либо определить границы необмениваемого и не позволять обмену распространяться на необмениваемое, т.е. тем самым сделав необмениваемое недосягаемым для обмена. Либо согласовать необмениваемое с обменом, т.е. определить стоимость необмениваемого и превратить его в обмениваемое.

Попытки реализовать оба эти сценария предпринимались всегда. С глубокой архаики известно табуирование – ограждение необмениваемого от посягательств со стороны повседневно осуществляемого обмена. Для чего необмениваемое наделялось сакральным иммунитетом, который не мог быть нарушен никакими соображениями целесообразности.

Но ограждение необмениваемого было заранее обречено на провал. Необмениваемое не поддается постулированию, поскольку проявляет себя не как нечто субстанциональное или систематизированное, а как чисто ситуативный акт несогласия с установившейся практикой обмена и дальнейшее неучастие в нем любыми средствами. Поэтому аналогичные события могут оставить его участников в поле обмена, а могут послужить детонатором и вывести их за его рамки.

Параллельно существовала практика согласования необмениваемого с обменом, которая должна была обеспечивать бесперебойность обмена в случаях, когда табу, несмотря ни на что, все-таки было нарушено. Известны не менее архаичные прейскуранты за убийство, нанесение увечья, оскорбелние, неверность жены, выдачу замуж дочери и т.п.

Таким образом вводилась в обиход установленная цена на всевозможные разновидности необмениваемого и в дальнейшем предлагалось рассматривать его как обмениваемое. Но прейскуранты тоже не решали проблемы. Всегда сохранялся фактор надекватности такого обмена и стремление отнять за необмениваемое необмениваемое. А это уже не обмен, а война, т.е. выход за пределы психологического и демонтаж существующего комфорта.

Так или иначе решение проблемы упиралось в невозможность непосредственного измерения необмениваемого. Поэтому возникла необходимость обойти эту проблему, что привело к практике аналогового измерения. Такая практика стала осуществляться с помощью ограждения от обмена не самого по себе необмениваемого, а эталонной личности – вождя или правителя, чья эталонность рассматривлась как сочетающая в себе наиболее комфортное соотношение необмениваемого с обмениваемым.

Предполагалось, что, опирась на свою эталонность, такая личность способна наиболее благоприятным образом регулировать функционирование всеобщего обмена с присутствющим в нем неизвлекаемым компонентом необмениваемого. Эта личность получала привелегию на полную неприкосновенность своего необмениваемого. Т.е. участвовала в обмене исключительно в роли обменивающегося и никогда не могла быть обменянной.

Так сакральным становилось чье-то персональное необмениваемое, а не необмениваемое само по себе. Любая попытка обмена такого персонального необмениваемого объявлялась вне закона и рассматривалась как преступление. Тем самым сакральное становилось исключительно психологическим и полностью попадало в зависимость от комфорта. Т.е. оставалось сакральным только до тех пор, пока был возможен обмен и сохранялась стоимость.

Но фатальная уязвимость любой включенной в обмен личности, какими бы привилегиями ни гарантировалось ее необмениваемое, всегда ставило под сомнение ее сакральность. Рано или поздно она теряла свою эталонность, что вело к демонтажу психологического, исчезновению стоимости и прекращению обмена. Соображения комфорта требовали совершенной эталонности, полностью недосягаемой для любых притязаний быть обмененной. Т.е. безупречное соотношение обмена с необмениваемым связывалось теперь с нахождением вне обмена.

Такая находящаяся вне обмена эталонность в конце концов был обретена в иудейском Боге. Но в силу его прямого неучастия в обмене требовался инструмент проецирования на обмен его эталонности. Этим средством стало Писание или Книга, где эталонное соотношение обмена с необмениваемым проявляло себя через законы и историю. А любые продолжающие иметь место затруднения, связанные с непосредственным определением границ необмениваемого, списывались на несовершенство интерпретации Писания.

Уязвимость эталонности переносилась теперь уже не на эталонную личность, и даже не на средство проецирования эталонности, а на интерпретатров Книги. Сама же эталонность попадала под двойную защиту. Теперь она ограждалась внеположенностью обмену и Писанием. Но даже при том, что эталонность оказалась практически неуязвимой, обмен все равно не избавился от издержек принуждения. Необмениваемое так и осталось фатально неопределимым и никакими интерпретациями Книги его не удавалось извлечь и оградить от обмена.

Поэтому христанская революция предложила принципиально иную схему обмена. Ударят по правой щеке, подставь левую. Отнимут верхнюю рубашку, отдай и нижнюю. Принудят идти одно поприще, иди два. Такой избыточный обмен отрицал любые притязания на необмениваемое со стороны обмена. Никакая стоимость больше не была эквивалентна необмениваемому. Даже смерть обменивающегося больше не являлась достаточной ценой за необмениваемое и не была способна причинить ему какой-либо ущерб.

Соглашаясь на такой избыточный обмен, обменивающиеся достигали комфорта иного порядка. Христианство оформляло необмениваемое как новую эволюционную ступень. Оно по-новому устанавливало непроницемую эволюционную перегородку. Эта перегородка располагалась уже не между обменивающимися, как в случае человека и коровы, а между необмениваемым и обменом. Такая перегородка защищала необмениваемое от любых посягательств со стороны обмена подобно тому, как необмениваемое человека надежно защишено от посягательств на него со стороны коровы.

Между человеком и коровой тоже осуществляется избыточный обмен. В этом обмене корова участвует как своим обмениваемым, так и своим необмениваемым. Тогда как участие человека ограничивается его обмениваемым, а его необмениваемое остается для коровы практически недосягаемым. Эта недосягаемость обеспечивается человеку его эволюционным превосходством.

Но революционность христианского обмена состояла в избыточном участии в обмене того, кто наделен эволюционным превосходством, а не того, кто располается ниже на эволюционной шкале. Избыточное участие в обмене рассматривалось теперь не как недостаток, а как преимущество. Комфорт в таком случае состоял не в избавлении от принуждения к обмену, а в нуязвимости необмениваемого. Именно способность принять принуждение ценой его превышения сохраняло необмениваемое в неприкосновенности.

В качестве реакции на столь парадоксальную практику обмена христианская контрреволюция социализировала христианство. Оно было огосударствлено и институциализировано. А в центр внимания была поставлена цена принуждения, которая приравнивалась к стоимости необмениваемого. При этом сам революционный христианский обмен был практически упразднен по умолчанию. Государство и институции не были прсипособлены к такому обмену в качестве обиходного. Кроме того такой обмен ставил под сомнение обиходный обмен как основу жизнедеятельности. Необмениваемое окончательно приобрело исключительно социальное измерение.

В дальнейшем мы получили все разновидности социальных эквивалентов необмениваемого. Фиксированную иерархизацию социума как попытку сакрализировать социальное. Затем кризис фиксированной иерархизации и рост числа Писаний или Книг, основанных на различных систематизируемых областях человеческой деятельности, как попытку сакрализации социального знания.

Потом сакрализацию социального человека на фоне бурного роста небывалого материального комфорта, вызванного сакрализацией социального знания. Сакрализацию социальной группы как обеспечивающей этот рост. И, наконец, сакрализацию одного отдельно взятого этноса как наиболее продвинувшегося в обладании этим комфортом.

Сегодня мы имеем дело с десакрализацией социального как принципиально неспособного быть эквивалентом необмениваемого. Отчаянная попытка преодоления кризиса состоит в современной нам радикализации обмена и игнорировании необмениваемого. Сегодня поставлен под сомнение сам факт существования необмениваемого. Все продается и покупается. Нет ничего сакрального. Все подлежит обмену. Если не добровольно, то добровольно-принудительно.

Максимальным напряжением обанкротившегося социального определяется современный разрыв в благосостоянии обменивающихся. На пике поляризации социального и игнорируемого им необмениваемого несоразмерность в благосостоянии становится вопиющей и уничтожает какую-либо мотивацию к участию в обмене, причем как у тех, чье благосостояние на нуле, так и у тех, кто достиг его наивысших показателей.

И уже ничто не удерживает от всеобщего выхода из обмена, не обеспечивающего ожидаемого комфорта. Утверждая себя в качестве единственной ценности, обмен ставит под угрозу само существавние обмена. А это автоматически ведет к кризису управляемости. Никакое управление обменом больше уже не способно удержать распределение доходов в рамках, обеспечивающих беспрепятственный обмен.

Сегодня так же, как и всегда, мы стоим перед проблемой невычисляемости необмениваемого. Но сегодня мы имеем дело с переродившимися государством и институтциями. Мы находимся в процессе кардинальной специализации государства и институций, направленном на максимальное изъятие у них всех несвойственных им функций. Сегодня за государством и институциями все больше закрепляются исключительно полицейские, хозяйственные и ритуальные функции. Никто и ничто уже не сможет для нас и за нас определять стоимость необмениваемого.
Subscribe

  • СУЩЕСТВОВАНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕГО

    Существующее не требует понимания. Оно существует независимо от того, понимаете вы это или нет. Понимаю это я или нет. Никакие критерии не обеспечат…

  • ГЛУПЕЕ БАНДЮКОВ

    Не нужно никаких критериев для определения существующего. Если вы можете не считаться с тем, что я считаю существующим, не считайтесь. Если оно само,…

  • ЗНАТЬ И СУЩЕСТВОВАТЬ

    Нет никакой проблемы определить существующее более или менее достоверное. Но знать его досконально - вот непреодолимая задача. Знать и существовать…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments

  • СУЩЕСТВОВАНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕГО

    Существующее не требует понимания. Оно существует независимо от того, понимаете вы это или нет. Понимаю это я или нет. Никакие критерии не обеспечат…

  • ГЛУПЕЕ БАНДЮКОВ

    Не нужно никаких критериев для определения существующего. Если вы можете не считаться с тем, что я считаю существующим, не считайтесь. Если оно само,…

  • ЗНАТЬ И СУЩЕСТВОВАТЬ

    Нет никакой проблемы определить существующее более или менее достоверное. Но знать его досконально - вот непреодолимая задача. Знать и существовать…