markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Categories:

ВЕНИКИ И НОЛИКИ (переработанное и дополненное)

Шизофреники —
Вяжут веники,
А параноики
Рисуют нолики

Александр Галич


2.

Для нас нет ничего круче субъектности. Ведь даже макаки, собаки и навозные жуки обделывают кое-какие свои делишки. А уж куда им до человека.

Нам уже в конец осточертело, что человеку все время что-то навязывают. Либо всемогущего Бога, либо деперсонализированную отвлеченную целесообразность, либо ограничивающие социально структурированные мотивации.

Под влиянием этой тяги к субъектности Делез и Гватарри придумали машины желания. И постановили считать их источником всякой субъектности.

Конечно, никто никогда не видел этих машин. Но все чувствовали, что они существуют. Ведь все желали.

Причем стоило кому-то получить то, что желаешь, как он тут же начинал желать чего-нибудь еще. Т.е. выходило так, что эти машины работали совсем не для того, чтобы желания исполнялись. Потому что никакое исполнение желаний не могло их остановить. Машины все время заставляли желать и желать. Длили и длили желание.

И пока желание длилось, пока машины желания работали, человек насаждал всюду свою субъектность, производил разнообразные продукты, организовывал все новые производства или, что называется, прививал производство продукту, в результате чего формировался рынок и регулировался спрос.

Но в этом же состояла неприятная особенность этих машин. Ведь они все время обманывали человеческие ожидания. Людям казалось, что они хотят чего-то определенного. И они изо всех сил старались это определенное произвести и получить. Но стоило только им заполучить то, что ими же было произведено, как выяснялось, что это совсем не то, чего они на самом деле желали.

Ведь даже после получения желаемого машины желания продолжали работать и люди продолжали желать. Но желать того, что у них уже было, они больше уже не могли. И надо было производить что-то другое, что теперь, в свою очередь, представлялось им желанным.

И в силу вышеописанных причин делать это приходилось едва ли ни с заранее осознаваемой обреченностью, что и в этот раз они произведут то, что тут же перестанут желать. Из-за этого машины желания казались людям дефективными, плохо работающими, испорченными и даже, попросту говоря, сломанными. Т.е. производящими совсем не то, что должны были бы произвести.

Но если как следует подумать, когда весь смысл сводится к тому, чтобы непрерывно желать, то только такими они и должны были быть. Только такие испорченные машины и способны были без конца работать и работать. Исправные машины, если б и работали, то только всего один раз. Они бы сразу произвели то, что нам нужно, и все бы на этом закончилось. Желать больше было бы нечего. Жить стало бы не для чего. Лавочку жизни можно было бы закрывать.

А так, хоть машины желаний работали не ахти как, производили не совсем то, что нам нужно, но зато безостановочно и с завидным упорством. И этой шизофренической работы ни за что нельзя было прекратить, вытравить из человека. Потому что обеспечивалась эта работа неиссякаемой энергетической заряженностью микроструктур, образующих все наше мироздание. И характеризовалась эта энергетическая заряженность чистой алеаторностью или потенцией ничем не ограниченных трансформаций.

Т.е. без машин желания наш мир представлял бы собой нечто вроде заведенного, но стоящего на нейтралке и не трогающегося с места автомобиля. В недрах этого автомобиля все вибрирует, дрожит, урчит, в цилиндрах его мотора уже взрывается сериями впрыскиваемый бензин и автомобиль готов ехать в любую минуту, стоит только снять ногу с тормоза и слегка нажать на педаль газа. И вот машины желания – это и есть то, что нажимает на педаль газа.

3.

Но когда автомобиль ездит, начинают действовать правила дорожного движения. Начинают зажигаться светофоры, на красный свет которых надо останавливаться. Взмахивают на необорудованных светофорами перекрестах полосатыми жезлами регулировщики уличного движения. И все это уже работа других – социальных машин, которые якобы ограничивают работу машин желания и не позволяют им ездить беспрепятственно.

А то, не будь этих социальных машин, каждый бы ехал, как и куда ему вздумается. Безбашенно гонял по тротуарам и давил замешкавшихся граждан. Парковался в первом попавшемся месте, перекрывая другим дорогу. Даже въезжал в торговые центры и рулил среди заставленных продуктами полок супермаркетов. Как будто весь смысл наших желаний состоит в том, чтобы ни с кем и ни с чем не считаться.

Из всего этого легко сделать вывод, что все зло в правилах дорожного движения, что это они мешают нам делать то, что мы хотим, ехать, куда мы хотим. Подавляют наши желания. Препятствуют проявлениям нашей субъектности.

И в самом деле, кто бы не хотел безнаказанно парковаться, где придется, а не подолгу рулить вдоль парковок в поисках свободного машиноместа. Кто бы не хотел объезжать пробки по встречке или по тротуару. Кто бы не хотел, чтоб весь мир был продолжением его желаний.

Надо думать, не хотели бы все остальные. Ведь тогда они должны были бы стать продолжением чьих-то, а не своих собственных желаний. Но дело даже не в этом. Все гораздо проще. Сами машины желаний на это просто не рассчитаны.

Ведь мы уже уяснили, что их конструктивная особенность состоит в запрограммированности на хроническую неудовлетворенность наши желаний. Их работа как раз в том и заключается, чтобы мы непрерывно желали. Т.е. мы не получаем желаемого совсем не потому, что нас ограничивают социальные машины, а потому что обречены постоянно желать.

Так что на самом деле нет никакого реального антагонизма между автомобилями и правилами дорожного движения. Даже не станем обсуждать, что коллективные действия злостно не принимающих друг друга во внимание участников этих действий приводят к параличу самих действий.

Мы не можем парковаться, где нам вздумается, не потому что нам что-либо предписывают правила, а потому что пользуемся автомобилями. И чем больше мы желаем, тем больше становится автомобилей и, одновременно с ними, разнообразных правил. Нас третируют вовсе не социальные машины, а сами машины желаний, которые обрекают нас на хроническую неутолимость наших желаний.

4.

Так надо ли все сводить к желаниям или, другими словами, к чистому становлению. Нам попросту неизвестно чистое становление. Его нет нигде в реальности. Эмпирика не дает нам его примеров. В реальности мы всегда имеем дело с относительно стабильными состояниями чего бы то ни было. Любые вещи или события «умирают», но умирают не сразу и с разной скоростью, т.е. существуют исключительно в этих относительно стабильных состояниях.

Пусть любые относительно стабильные состояния преходящи, а их трансформация или становление постоянны. Это не должно вводить нас в заблуждение. И служить основанием для того, чтобы видеть в трансформации нечто фундаментальное, а в относительно стабильных состояниях – производное и второстепенное.

На самом деле преходящи только те или иные отдельно взятые относительно стабильные состояния. Но на этом они не заканчиваются. Одни относительно стабильные состояния сменяются другими. И, таким образом, они всегда свойствены реальности.

Нам неизвестна реальность вне относительно стабильных состояний. И ее качество проявлять себя исключительно в каких бы то ни было относительно стабильных состояниях столь же неизменно и постоянно, как и непрерывная трансформация, присущая этим относительно стабильным состояниям.

В реальности мы знаем только непрерывную трансформацию относительно стабильных состояний. Никакой другой трансформации мы не знаем. Любые предположения о существовании некоего первичного хаоса исключительно алеаторных состояний – это всего лишь аксиоматическое допущение, нигде и ни в чем не получившее подтверждения. Миф о первичном хаосе, из которого творится упорядоченность, – это всего лишь миф.

5.

С помощью этого мифа мы хотим убедить себя, что наша задача все время ехать. Жать на педаль газа. А мы тормозим, почем зря. Что благодаря машинам желания однажды удалось сдвинуть с места автомобиль реальности и выкатить его из гаража. И с тех пор даже если автомобиль всего лишь притормаживает, наши желания подавляются и мы чувствуем себя глубоко несчастными.

При этом нами злостно игнорируется тот факт, что, когда наши желания не подавлены и мы получаем желаемое, которое предопределенно оказывается не тем, что способно удовлетворить наши желания, мы несчастны ничуть не меньше. Машины желаний ни от чего не спасают. И ничего нам не обеспечивают.

К тому же реальность – это такой автомобиль, который вообще не приспособлен для того, чтоб стоять в гараже. Гараж для реальности – это фикция. Его не существует и нет никаких надежных свидетельств, что он когда-либо существовал. Реальность никакими силами не поставишь в гараж. И не требуется ничего, что ее оттуда могло бы выкатить.

Наверняка мы знаем только то, что реальность – это такой автомобиль, который всегда движется. Вне зависимости от наших желаний и даже вопреки им. Нам не известна никакая стоящая в гараже реальность в изначальном состоянии свойственной ей чистой алеаторности. Т.е. это в чистом виде допущенная нами абстракция. Нам не известен хаос. Потому что нам не известна по-настоящему косная материя – материя без свойств.

Поэтому делезо-гваттарианское «тело-без-органов» не отражает реального содержания того, что стоит за этим определением. Тело-без-органов коррелирует с бесконечной вариативностью органов, а не с их отсутствием. Поэтому, скорее всего, корректней говорить о теле-с-бесконечной-вариативностью-органов, а не «без-огранов».

С каким бы фрагментом реальности мы ни имели дело, он всегда уже наделен свойствами, предваряющими наше с ним знакомство. Взаимодействие может только проявить ранее не известные нам свойства тех или иных фрагментов реальности. В том числе, свойственные нам самим. Но нам не известен хаос чисто алеаторных состояний точно так же, как нам не известна совершенно предсказуемая реальность.

Это не принимаемый за основу исходный хаос как имманентное состояние субъективности. Никакой хаос нам не известен. За хаос мы принимаем нашу неспособность отслеживать все причинно-следственные цепочки.

Любой процесс, имеющий место в реальности, обладает некоторой прогнозируемостью и некоторой алеаторностью. Можно пытаться с помощью аксиоматики оторвать друг от друга эти две взаимоисключающие тенденции, но мы не найдем ничего соответствующего этому разрыву в эмпирике. В эмпирике между ними нет разрыва. Разрыв есть только в трансцедентации эмпирических данных.

Поэтому трансцедентация имеет место исключительно в плоскости психического. Трансцедентация – это попытка натянуть психическое, как явно неподходящий для этого по размеру презерватив, на всю остальную реальность. Мы прибегаем к трансцедентации как к вспомогательному средству заполнения разрыва между нашей ограниченностью и отсутствием таковой у реальности.

Трансцедентация – это попытка повысить статус утилитарного, это престижное утилитарное. Или подмена трансформации пошаговыми инструкциями с присвоением последним онтологической значимости первого.

Наше стремление найти конечное осмысление, несмотря на собственную ограниченность, не исчерпывающейся никакими ограничениями реальности – целиком и полностью лежит в пределах психического. Наши взаимоисключающие представления о присущей нам свободе воли и в то же время нашей же детерминированности существуют только в пределах психического. За его пределами мы всегда имеем дело с чем-то промежуточным.

6.

Трансформироваться и стабилизироваться – вот к чему одновременно стремиться любой фрагмент реальности и что одномоментно осуществляется им. Когда мы говорим о непрерывной изменчивости – мы говорим только половину правды о реальности. Чтобы сказать полную правду, следует говорить о непрерывной изменчивости относительно стабильных состояний всевозможных фрагментов реальности.

Сингулярность и ветвление всегда свойственны любому фрагменту реальности. Мы не в состоянии оторвать их друг от друга. Сам фрагмент реальности может трансформироваться в нечто иное и будет отличаться от того, из чего он трансформировался. Но то, во что он трансформировался, будет обладать своей сингулярностью и ветвлением.

Трансцедентировать – это приписывать чистую сингулярность тому, что трансформировалось, и видеть в том, во что оно трансформировалось, конечный продукт, детерминированный этой сингулярностью. Такой утилитарный прием вырывает некий фрагмент реальности из цепочки всеобщего взаимообусловленного процесса трансформаций и стабилизаций.

Любая трансформация является продолжением предшествующей ей трансформации. Т.е. то, чему мы приписываем чистую сингулярность, само является продуктом трансформации, вызванной сингулярностью предшествующего ему состояния того фрагмента реальности, из которого оно трансформировалось.

Мы умеем отличать друг от друга предшествующее и последующее состояние какого-либо фрагмента реальности. Но мы не можем найти того, что обладает чистой сингулярностью, и того что является конечным продуктом трансформации. Т.е. не можем оторвать сингулярность и трансформацию от других сингулярностей и трансформаций. Вот почему любая трансцедентация заведомо обречена на провал.

Причина и следствие могут существовать только в изолированном фрагменте реальности. Но так как мы никогда не можем по-настоящему стопроцентно изолировать никакой фрагмент реальности и всегда прибегаем к помощи утилитарных, т.е. до известной степени условных допущений, то любой фрагмент реальности всегда представляет собой нечто причинно-следственное, где причину невозможно до конца отделить от следствия.

7.

Стоит признать, что мы приписываем себе без нас и помимо нас имеющую место способность реальности созидательно трансформироваться. Конечно, если быстро посмотреть по сторонам, то не найдешь никого другого, кто, кроме нас, мог бы это делать, т.е. созидать. И в своем выпячивании собственной субъектности человек в чем-то конечно прав. Нам нужно некое не содержащее взаимоисключающих противоречий представление о нашем мире. Потому что без этого на любое действие находится контрдействие, обессмысливающее все происходящее.

Для того, чтоб выскочить из этой дурной бесконечности, радикальный деятель или последовательный революционер вынужден декларативным или даже директивным способом определять то, на что нет адекватного контрдействия. Это трансформация. Все в нашем мире подвержено непрерывной трансформации. И единственное, что ее притормаживает, – это относительно стабильные состояния. Поэтому любые относительно стабильные состояния должны намеренно игнорироваться. В этом смысл непрерывной революции, шизоидно-идеологически противопоставляющейся всяческой энтропии.

Но что такое относительно стабильные состояния? Это та же трансформация, только протекающая с разной скоростью в разных фрагментах всеохватной и всепроникающей реальности. В одном фрагменте она протекает с одной скоростью, в другом – с другой. Только поэтому мы отличаем один предмет от другого. Относительно стабильные состояния – это нечто препятствующее беспрепятственной трансформации, стирающей любые различия. На самом деле такая беспрепятственная трансформация и была бы самой настоящей энтропией. Перманентная революция и есть энтропия. Но она невозможна и ее не может быть нигде в нашей реальности.

Никой беспрепятственной трансформации мы не знаем, и ничто не мешает предположить, что ее попросту не существует и не может существовать. Что непрерывное протекание трансформации с разной скоростью в разных фрагментах реальности – это есть собственное свойство трансформации. Потому что беспрепятственная однообразно протекающая во всех уголках реальности трансформация – это бесформенная и бессодержательная трансформация. Будь она на самом деле, все сразу было бы размыто и сметено ею как половодьем. Нашего мира не было бы. Ничто не имело бы формы.

Форму нашему миру задает именно протекающая с разной скоростью в разных его фрагментах трансформация. Разноскоростная трансформация – это и есть реально существующая трансформация. А никакого чистого становления, как и неизменных форм, попросту нет.

Поэтому алеаторное состояние не имеет места в чистом виде или одностороннем порядке. И даже там, где мы наблюдаем нечто, чему приписываем алеаторное состояние, одновременно с ними имеет место состояние уподобленности. Микроуровневые процессы изоморфны макроуровневым. И только психическое пытается расторгнуть этот изоморфизм.

8.

Можно догадаться, что детерминированность и свобода – это неправда о нас. Что это крайние тупиковые представления о том, как мы устроены. Что наше реальное положение является чем-то вроде производного от того и другого. Но только чем-то вроде. Потому что, на самом деле, то и другое – это производное того нашего не имеющего имени непротиворечивого состояния, которое мы иначе не умеем интерпретировать. И потому обреченно сводим либо к детерминированности, либо к свободе.

Последовательный революционер пытается покончить с этой раздвоенностью с помощью упразднения одного из входящих в эту двоичность компонентов. А именно с помощью упразднения детерминированности. Он способен договориться до того, что мы способны сознательно инвестировать свое бессознательное. Т.е. сами способны детерминировать свою детерминированность. Совершенно игнорируя тот факт, что от этого детерминированность перестает быть таковой. Либо мы сами являемся инвестицией нашего бессознательного, либо то, что инвестируется нами, не является собственно бессознательным.

Совершенно недостаточно упаковать бессознательное в метафору о ризоме, и считать, что бессознательное у нас в кармане. Что теперь ничто не мешает нам игнорировать неспособность нашей субъектности контролировать реальность. И вопрос о нашей детерминированности снят в пользу нашей беспредельной свободы.

То, с чем мы имеем дело в нашей жизни, никогда не является крайними состояниями. Мы живем, не достигая их. Наша жизнь разворачивается в промежутке между ними. То, что мы проживаем, и является промежутком между жизнью и смертью. Но мы сами, наша личность, их никогда не достигает.

Мы возникаем из небытия и потом еще долго живем, не осознавая себя. И нередко перестаем быть полноценной личностью задолго до смерти. Но даже когда умираем в состоянии все еще полностью укомплектованной личности, смерть прекращает личность в момент своего наступления, т.е. наша смерть остается неизвестной нашей личности. Мы знаем о ее существовании, но лично с ней никогда не встречаемся.

Мы никогда не можем жить, не имея в виду предстоящей нам смерти, как никогда не можем умереть, хоть сколько-нибудь предварительно не живя.

9.

Существует некоторое допущение в том, что похожие вещи мы принимаем за идентичные друг другу. Нет даже двух одинаковых атомов или молекул. Они могут быть идентично дифференцированы, иметь изоморфную структуру, но все равно они будут двумя разными атомами или двумя разными молекулами, обладающими каждый своей биографией или своей диахронией. И в каждой из них будет нечто несводимое одно к другому. Просто это несводимое выпадает из нашего внимания, или мы попросту не располагаем средствами его регистрации.

Но кончено же во всех атомах и молекулах есть нечто, что позволяет нам уподоблять их друг другу. И вот эта способность к уподоблению позволяет нам распознавать не только трансформации, но и относительно стабильные состояния или разную скорость трансформации отдельных фрагментов реальности.

10.

Конечно, нам трудно непосредственным образом заглянуть в бессознательные глубины, представляющиеся нам хаотичными. Но именно там берет свое начало сериальность событий. Т.е. все эти единичные, несводимые друг к другу события там же приобретают способность к обобщению, потери своей единичности, подавлению сингулярности. Но отчетливо проявляет себя все это уже на социальном макроуровне.

Вот почему мы так хотим развести между собой желание и ограничивающую его социальность. Изобразить желание чем-то досоциальным, изначальным, первичным. А все, что сдерживает и ограничивает его – вторичным и не столь существенным.

Т.е. по нашим представлениям все было бы ничего, в смысле, ничто бы не препятствовало самодостаточной субъектности человека или, иными словами, его своеволию, если б не социальные машины. В отличие от машин желания, их работа хоть и уходит корнями в исходные глубины, но разворачивается в одном с нами измерении. И если там, в недрах исходных глубин имели значение одни только единичности, то в нашем измерении на первый план выступает сериальность.

Вот почему Делез и Гваттари, придумывая свои машины желаний, игнорировали тот факт, что желание – это всегда уже нечто оформленное. Даже бессознательные желания – это такие желания, которые лишились уже своей девственности бессознательного. Уже сам факт их фиксации переводит их в измерение сознательного. Подлинно бессознательное всегда остается для нас нефиксируемым. Ведь на самом деле подлинно бессознательное – это то, по отношению к чему желание индифферентно. Невозможно желать, чтобы электроны вращались вокруг ядра. Или чтоб квантовые частицы распространялись со скоростью света. Даже чтоб делились и умирали клетки.

У Делеза и Гваттари эта шизоидная артикуляция машин желания была, скорее, чем-то чисто идеологическим. Как дань безоглядному максимализму, мол, даже если желания нас обманывают, будем желать. Назло всему. Хватит осторожничать. Надоело оглядываться по сторонам и искать того (или чего), кто (или что) нам мешает.

Оставим ограниченность социальными машинами параноикам, а сами будем безудержными шизофрениками.

Но разве крайности нас от чего-нибудь спасают? Они не способны изменить ни одного из фундаментальных свойств реальности.
Tags: производство реальности
Subscribe

  • СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП

    Первые опубликованные стихи у меня появились в 1987-м. Напечататься, перейти из разряда непечатных в печатные – тогда это казалось чем-то этапным.…

  • БЕСЦЕЛЬНОСТЬ СМЫСЛА

    Если бояться конечности жизни, лучше вообще в неё не ввязываться. Нашего согласия, правда, не спрашивают. Бабах, и однажды обнаруживаешь себя…

  • БОГ СТИРАЛЬНОЙ МАШИНЫ

    Объяснимое - это утилитарное. Оно нам требуется, когда нужно решить ограниченную задачу. Например, нам нужно руководство к пользованию стиральной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments