markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

КОГДА КАФКА СТАНОВИТСЯ БЫЛЬЮ И ПЕРЕСТАЕТ БЫТЬ ЛИТЕРАТУРОЙ

Я и мои товарищи начинали в недрах тоталитарного идеологического контекста. Игнорировать его – уже было вызовом. Но мы были индифферентны к идеологии. И в этом не было ничего протестного. Она воспринималась нами как пиджак – тот самый мандельштамовский пиджак эпохи Москвошвея. Все время носить пиджак – глупо. Не ложиться же в нем спать, например. Мы вообще предпочитали не появляться в тех местах, где нужно было надевать идеологический пиджак. Наши стихи точно не были таким местом.

Но вне стихов, если сильно доставали, можно было надеть, чтоб быстро отстали. Как пионерский галстук, когда учились в школе. В школу мы шли с комком галстука в кармане. Перед школой кое-как разглаживали ребром ладони и повязывали, потому что без него не пускали. А после школы сразу снимали и снова запихивали в карман. Это была такая игра, по правилам который мы постоянно получали нагоняй за мятый плохо повязанный галстук. Но нагоняй был не злобным. Наши учителя в основном играли в ту же самую игру.

В наши планы не входило положить свою жизнь на бодалово с идеологией. Проще было от нее отвертеться. Идеология неистребима. Развалить одну – значит всего лишь расчистить место другой. Наряду с прививками в детской поликлинике сама окружающая действительность служила нам вакциной, предохраняющей от идеологического заражения. И для нас уже никогда и ни при каких обстоятельствах мир не сводился к тем простым и достижимым смыслам, которые пытается навязать идеология.

Любая идеология сводится к невыполнимому требованию отключения бессознательного. Идиома отключения бессознательного создает видимость простых и достижимых, т.е. самими собой исчерпывающихся смыслов. Будь сознательным членом общества – и в твоей жизни не будет места ничему бесполезному или бессмысленному. Бесполезность или бессмысленность столь же идеологичны.

Мы не занимались опровержением никаких смыслов. Нам было достаточно не отключать их от бессознательного. Ведь бессознательное совсем не бессмысленно. И они тут же переставали быть кратными самим себе. Такой прием работает вообще со всем, что даже всего лишь потенциально идеологично. Не важно, какая это идеология. Это может быть даже идеология бодалова с идеологией.

Включенность бессознательного не мешает считывать смыслы. Оно не разрушает смыслы, а расширяет и делает принципиально незамкнутыми. Рабочим признаком смысла оказывается его способность сохранять подвижность в любом контексте. Формальные границы между смыслом и контекстом несколько размываются. Смысл не противопоставляется реальности. А его интерпретация, как и интерпретация реальности, никогда не может быть завершена. В этом заключается достоверность.

Но такая незавершенность, казалось бы, противоречит конечности каждого из нас. Конечность и завершенность ошибочно приравниваются друг к другу. Словно завершенность способна нейтрализовать разрушительный эффект нашей конечности. Как в случае, если бы жизнь каждого из нас была похожа на хорошо написанный роман с прологом, экспозицией, кульминацией, концовкой и эпилогом, тогда бы мы умирали так же легко и безболезненно, как захлопываем прочитанную книгу.

Можно сколько угодно обманываться конечными смыслами, они все равно не способны обеспечить завершенности. Завершение определяется бессознательным. Наши жизни завершаются, не считаясь с нашими планами, и рвут в клочья продуцируемые идеологией конечные смыслы. Можно, конечно, как Кириллов в «Бесах», сознательно самому завершить свою жизнь. Только почему одни это делают, а другие нет, все равно остается на совести бессознательного.

Существует живучее заблуждение, что конечные смыслы рвутся только потому, что силой насаждаются с помощью машин пропаганды и репрессивных органов. Что рвутся только негодные смыслы. Потому и насаждаются силой. И если уничтожить машины пропаганды и распустить репрессивные органы, то хождение получат подлинные жизнеспособные конечные смыслы, которые примирят нас с действительностью.

Правда, может быть, все совсем далеко не так наивны. Просто мы зависимы от оплаты. А любая оплата осуществляется в пересчете на самими собой исчерпывающиеся смыслы. Выпустил единицу продукции – иди в кассу. Сама по себе оплата – это один из таких смыслов. Этим продиктовано то обстоятельство, что любые действия, не укладывающиеся в конечные смыслы, не оплачиваются или оплачиваются по остаточному принципу. Противостояние машинам пропаганды и карательным органам стабильно оплачиваемый род деятельности, симметричный оплате самих машин пропаганды и репрессивных органов.

Противостояние не подразумевает войны на уничтожение. Это соревнование за приватизацию этих машин и органов. Никто не способен их упразднить. Все попытки их ликвидировать ни к чему хорошему никогда не приводили. Никаких доброкачественных конечных смыслов в результате этого мы не обретали. Зато получали деградацию социальных институтов и государственной машинерии.

Поэтому бодалово с идеологией по сути всегда фиктивно. Бодаются не с идеологией как таковой и не за упразднение машин пропаганды и репрессивных органов, а за их приватизацию. Заодно бодаются с идеологией тех, кто в настоящий момент приватизировал эти машины и органы. Это совсем не противоречит тому, что приватизировав их, новые собственники не станут насаждать свою идеологию, которая не так уж принципиально будет отличаться от идеологии предшественников.

Соревнование за приватизацию машин пропаганды и репрессивных органов, тем не менее, ведет к их модернизации. Новые собственники вынуждены перещеголять прежних. В результате машины пропаганды становятся изобретательно развлекательными, а репрессивные органы хирургически щадящими.

Это порождает еще одно расхожее заблуждение. Оно состоит в том, что модернизация достигается простой сменой собственников. И чем эта смена радикальнее, тем выше модернизационный эффект. Это заблуждение влечет за собой завышенные ожидания, которые радикально новым собственникам необходимо оправдывать любыми средствами. В результате машины пропаганды и репрессивные органы не модернизируются, а деградируют. Они на несколько порядков теряют в своей изобретательности и хирургическом минимализме.

Мы наивно думаем, что приватизируем государственную машину, точнее, какие-либо ее узлы. Но в действительности государственная машина приватизирует нас. Кто бы с какими бы благими намерениями ни шел во власть, он выстилает ими дорогу в ад. Приватизируя государственную машину, мы расплачиваемся за это своей приватностью.

Приватизировать означает втиснуть себя в тот или иной механизм присвоения, не считаясь с потерями в своем приватном. Тогда бессознательное таким же силовым противодействием рано или поздно вышвырнет тебя из этого механизма, и поставит на твое место чуть более подходящего собственника. А всю дорогу, пока ты осуществляешь присвоение, будет вставлять тебе палки в колеса.

Приватность не противоречит приватизации. Она противоречит приватизации, не считающейся с приватностью. Т.е. игнорирующей бессознательное, которым насыщено приватное. Приватизация деформирует приватность, а приватность деформирует приватизацию. Но сами будучи приватными, а не приватизированными, мы как раз заинтересованы в деформации приватизации по образу и подобию нашей приватности. Такая деформация стимулирует изобретательную развлекательность машин пропаганды и хирургический минимализм репрессивных органов.

Современные актуальные литераторы тоже испытывают потребность в восстановлении в своих правах приватного измерения жизни. Но у них практически не находит своего отражения способность приватного конституировать приватизацию. Их мироощущение вызвано капитуляцией приватного перед приватизацией. Приватность у них не место силы, а сосредоточие слабости. И в этом я вижу их бессилие. В силу приватности трудно поверить. Ее не легко почувствовать и реализовать. Приватизация в отличие от приватного проявляет себя проще и очевиднее. Но смыслы ее ограничены и исчерпываются самими собой.

В фокусе художественного освоения находится сила приватного, ее способность менять по своему образу и подобию приватизацию, а не жалостливые жалобы на обременительность приватного. Современная литература прогнулась под этой обременительностью от неспособности с ней совладать. И главным образом потому, что приватное является серьезным препятствием на пути разнузданной ни с чем не считающейся приватизации, которая приобрела безаппеляционную актуальность в 90-е и нулевые. Эта актуальность поставила современных авторов перед необходимостью либо игнорировать свою приватность, либо расписаться в своем бессилии.

Кто не сумел порвать со своей приватностью, выглядит сегодня неудачником. А кто сумел, похож на аляповатый манекен, скопированный с самого себя, не способный найти себе никакого применения, кроме появления на экранах телевизоров в крайне карикатурированных и плоских ролях, предписывающих изо всех сил сохранять застывшую мимику жизнеутверждающего идиотизма.

Не желающие быть неудачниками современные прозаики вынуждены противопоставить всесилию всеобщей приватизации приватизацию литературы. Это видно на примере лауреатства «Большой книги» и других премий. Так Быков приватизировал Пастернака и получил за это «Большую книгу». Этого ему показалось мало и он приватизировал Горького. Но на этот раз «Большой книги» не получил. Что демонстрирует ограниченный ресурс приватизации. Басинский приватизировал Толстого и тоже получил «Большую книгу». Так или иначе в своего рода приватизации отмечены лауреаты других премий. Иличевский приватизировал неподъемные текстуальные объемы. Шишкин экспрессивность модерна. Прилепин публицистику молодежного бунта. Пелевин шаржированность культурологического контекста. В подобного рода шаржированность впал в своих стихах поздний Александр Еременко. Не знаю, насколько он ее приватизировал. Скорее, отдал на откуп. Поскольку сам вскоре погрузился в литературное молчание.

Все это закрытые тексты, в которых мы не видим приватного, кроме приватного приватизированных героев, вывернутого присвоением наизнанку. Такое приватное начисто перестает быть приватным и становится приватизированным. Ему больше не полагается никакого не санкционированного автором своеволия. Все это прямо противоположно кафкианскому инспирированному приватным сопротивлению приватизации. Приватизируя, современные авторы больше не способны сопротивляться собственной приватизации. Но кому в первую очередь интересна их приватизация и приватизированная ими собственность? Прежде всего тем, кто сам заинтересован в приватизации. Единственными их добросовестными читателями становятся пишущие о них критики. Литература перерождается в корпорацию письмоводителей, описывающих собственность. И, возможно, в этом ее спасение. Но страшный кафкианский сон сбывается наяву. Кафка становится былью. И перестает быть литературой.

P.S. Этот текст писался ввиду нашего с Евгением Никитиным сегодняшнего выступления в кафе «Экслибрис» (Москва, Бобров пер., д.6, стр. 1) в цикле «Поколения». В нем я пытался найти ответ, в чем разница между моим и его поколением.
Tags: литпроизводство
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments