markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

ПУТИНОГОЛИКИ ИЛИ МАТЕРИАЛИЗОВАННЫЕ СИМУЛЯКРЫ

Не вижу большой разницы между противниками и сторонниками Путина. У тех и этих наблюдаются признаки аддиктивного поведения. Он для них заменил реальность. И превратился в своего рода зависимость. Он стал для них абсолютным субъектом, чья воля не встречает препятствий. Т.е. для них он больше не погружен в обстоятельства. Не зависит от обстоятельств. А, значит, поступает, как ему вздумается, ни с кем и ни с чем не считаясь. Зато сам он стал для них единственным обстоятельством.

Так наркотик становится единственным обстоятельством для наркомана. А игровой автомат – для попавшего в зависимость от игры. Интернет – для неспособного оторваться от монитора. Работа – для трудоголика, еда – для людей с избыточным весом и т.д.

Попавший в зависимость видит для себя только две возможности. Полностью отдаться предмету своей зависимости или мечтать о его совершенном истреблении как единственном способе от зависимости избавиться. Вот откуда берутся сторонники Путина и его противники.

Но, если вдуматься, это не две возможности, а одна. Поскольку та и другая замкнуты на один и тот же предмет зависимости. В основу того и другого положено взаимодействие с ним как с единственной причиной бытия. При этом вне приложимости к единственной причине становится проблематичным само бытие.

Может показаться, что сторонники и противники Путина – это две в противоположном направлении действующие силы. Но, в действительности, будучи зациклены на нем, как на единственном обстоятельстве, противники не меньше, а то и больше, чем сторонники, истребляют саму возможность существования конкурентного поля, на котором кто-либо или что-либо способно соперничать с предметом аддикции. И тем самым поддерживают его значимость в качестве единственного обстоятельства. Это значит, что противники Путина, по меньшей мере, точно так же способствуют укреплению его позиций, как и его сторонники.

Именно поэтому в оппозиции мы не видим конкурентоспособных фигур. Никто из них не способен стать не то, что единственным, но хотя бы сколько-нибудь значимым обстоятельством. Никто из них не обладает самостоятельным содержанием, не перекрывающимся ролевым функционалом Путина.

Отдаться на произвол предмета аддикции или пытаться уничтожить его – это одинаково бесперспективные занятия, не снимающие проблемы. Для того, чтоб избавиться от зависимости, необходимо переключиться с проблемы избавления от предмета аддикции на проблему ликвидации самой зависимости. Т.е. не мешает задаться вопросом, хотим ли мы избавиться от предмета зависимости или от самой зависимости.

Проще говоря, займемся ли мы уничтожением игровых автоматов в надежде вместе с ними избавиться от своей зависимости от них и, ввиду предсказуемой невозможности осуществления этого, попадем в еще большую зависимость иного порядка, или попытаемся перестать зависеть равно как от их наличия, так и от их отсутствия. Потому что даже, паче чаяния, избавившись от предмета зависимости, но не избавившись от самой зависимости, мы автоматически попадем в новую зависимость. Мы найдем себе предмет, если потребность зависимости в нас не исчерпана.

Поэтому на самом деле единственная возможность избавиться от зависимости – это возвратить предмет зависимости назад в обстоятельства. Для этого надо восстановить способность видеть, от чего зависит сам предмет аддикции.

Если попавшего в зависимость от игровых автоматов погрузить во все обстоятельства организации игорного бизнеса, познакомить с владельцем или кем-то из компетентного персонала игорного заведения, дать поприсутствовать при программировании автоматов, в принципе исключающем возможность выигрыша, его зависимость от игры на этих автоматах, скорее всего, будет снята.

Точно так же, если поместить Путина в обстоятельства, т.е. перестать приписывать ему качество единственного обстоятельства и начать различать, в свою очередь, влияющие на него обстоятельства, то проблема Путина будет снята.

Это не значит, что исчезнет сам Путин в том качестве, какое имеет место быть. Исчезнет зависимость. И этого уже самого по себе достаточно для высвобождения альтернативных проводников субъектности.

Так избавление от наркотической зависимости не подразумевает тотального исчезновения наркотиков. Излечившийся наркоман живет на фоне того, что где-то в мире постоянно присутствуют наркотики. Выздоровление – это избавление от самой зависимости, а не исчезновение наркотиков. Оно не истребляет предмет аддикции, а раздвигает восприятие.

Но противники Путина такие же безнадежные путиноголики, как и его сторонники. Так убежденный оппозиционер В.Рыжков, комментируя недавнюю рокировку, о которой было объявлено на съезде единороссов, заявил в духе типичного путиноголика: «Тандем превратил Россию в гулящую девку». Но действительно ли превратил. Или она была «гулящей девкой» и до тандема. А уж тандем обошелся с ней соответствующим образом.

Может быть, сила Путина в том, что он лучше кого-либо понимает, с кем имеет дело и ведет себя соответственным образом. Грубо говоря, не ведет себя с «гулящей девкой», как с щепетильно пекущейся о своей репутации девицей, при этом, в отличии от В.Рыжкова, воздерживаясь от необязательных оскорблений ей в лицо, но и не внушая ей ложных надежд, не соответствующих ее положению. Тогда как слабость оппозиции как раз в том, что она пытается внушить «девке» ложные иллюзии о ее более высоком общественном статусе, чем это имеет место в действительности.

Оппозиция ведет себя как жалкий клиент, не имеющий средств на оплату услуг «гулящей девки» и пытающийся компенсировать свою несостоятельность душеспасительными проповедями. Такой клиент сочувственно внушает гулящей девке, что во всем виноваты мужчины, которые платят ей за секс (Путин, коррупция и т.д.), с подспудной целью, возможно, скрываемой им даже от самого себя, получить от нее секс бесплатно. И тем самым только способствует развитию у нее комплекса жертвы. Чем еще больше загоняет в зависимость от ущербной репутации и никак не способствует избавлению от свойственного ей состояния деморализованного субъекта.

Путин, наоборот, ведет себя как состоятельный клиент и обращается с ней соответственно ее положению. Он не скрывает и не приукрашивает ее положения, но берет на полное содержание. И уже одним этим повышает ее реальный статус. Потому что содержанка – это более предпочтительное положение, чем гулящая девка. У содержанки появляется хоть какие-то гарантии – оплаченная постоянная крыша над головой и некая регулярная сумма, составляющая, собственно, ее содержание (т.е. пресловутая вертикаль власти и более или менее внятная финансовая политика). Это создает предпосылки для повышения сначала психической устойчивости, а затем некоторой экономической и интеграционной самостоятельности.

Разумеется, для тех, кто имеет свои виды на «гулящую девку», такое отношение не вызывает особых симпатий. Они особенно напирают на невозможность симпатизировать тому, кто взял ее на содержание. Якобы, пользуясь ее уязвимостью, он не вправе рассчитывать на глубокие и искренние чувства. Что ж, хотя бы на простую человеческую благодарность он мог бы рассчитывать. Но и это не факт. Ведь нет никаких гарантий, что состоятельный клиент не обанкротится и содержанке не придется вернуться на улицу. Особенно, если принять во внимание нависающую угрозу глобального финансового кризиса.

Но даже в таких жестких, лишенных альтруистических иллюзий обстоятельствах, у содержанки, в отличие от гулящей девки, появляется шанс. При определенной гибкости поведения она способна скопить средства, выторговать у содержателя помощь в создании собственного бизнеса и тем самым осуществить репрезентативный апгрейд, т.е. обуржуазиться и, через некоторые время избавившись от опеки своего содержателя, превратиться в порядочную даму из общества со слегка сомнительным прошлым, что, впрочем, характерно практически для всех дам из общества (читай, стран «золотого миллиарда»).

Но, похоже, цель оппозиции никоим образом не допустить этого. Для чего любыми способами постоянно напоминать «гулящей девке», кто она на самом деле такая. И понятно почему. От порядочной дамы из общества оппозиции уже никогда не получить ничем не мотивированного бесплатного секса.

Так что у «гулящей девки» в настоящий момент есть всего лишь довольно незавидный выбор – согласиться на роль содержанки и использовать ее возможности для повышения своей психологической, экономической и интеграционной самостоятельности или сбежать назад на улицу, в деморализованную гиперреальность невозможности восстановить свою порядочность или, иными словами, «нормальность».

«Нормальность» не подлежит реставрации. В лучшем случае она может обрести новую коннотацию в будущем, когда «гулящая девка» пройдет этап содержанки и приобретет положение дамы из общества. Но пытаться реконвертировать «гулящую девку», т.е. в прямом смысле возвратить ей невинность, – совершенно бесперспективное занятие.

«Нормальность» – это чистой воды симулякр. Она поддерживается гиперреальностью исключительно в состоянии стабильности. В момент катастрофического обвала советской гиперреальности все мы были обречены на потерю невинности.

Какой бы изощренной ни была наша осведомленность, она не обеспечивалась актуализированным опытом. Никто из нас попросту не жил вне советской гиперреальности. Даже заграницей в длительных командировках наши соотечественники продолжали оставаться в ограниченных ею резервациях.

Советское общество было насквозь постмодернистским, т.е. ориентированным исключительно на гиперреальность. Насколько она поддерживалась реальностью, было делом второстепенной важности. И после обвала советской гиперреальности мы по привычке продолжили игнорировать реальность.

Мы только попытались поменять одну гиперреальность на другую. А именно, на североатлантическую. Но она оказалась совсем не такой, какой представлялась нам из недр тоталитаризма. Тогда и без того нечеткие границы между симулякрами окончательно поплыли.

Националисты стали называть фашистами либералов, а либералы – тоталитарными даже самые минимальные проявления госрегулирования. Под «сталинизм» и «фашизм» теперь подверстывается какое угодно содержание. И конечно же все мы уже не можем надежно отличить воровства от законной оплаты труда.

Можно что угодно валить на коррупцию. Но в условиях дестабилизации гиперреальности, поддерживающей устойчивое функционирование симулякров, черта, отделяющая коррупционеров от некоррупционеров, не является внешней практически ни для кого из нас. Вот почему «невинная девушка», воспитывавшаяся в суровых традициях соблюдения верности советской гиперреальности, деморализована и пустилась во все тяжкие. Именно такой ее и получил Путин.

Общая деморализованность и есть то обстоятельство, в которое следует поместить Путина с тем, чтобы избавиться от зависимости от него как от единственного обстоятельства. Она имела место задолго до его выхода на авансцену. Мало того, до своего выхода на авансцену он сам в полной мере получил опыт этой общей для всех нас деморализованности.

Подверглась обструкции и стала разваливаться та институция, с которой была связана его социальная интегрированность. Перед ним замаячила вполне реальная перспектива остаться без работы. И когда он подумывал шоферить на экспортной модификации «Волге» – главном приобретении, обеспеченном ему службой заграницей еще во времена заключительной фазы существования Советского Союза, в его личном социальном опыте возникла точка бифуркации, в которой он до сих пор может идентифицировать себя с самым обычным бомбилой на какой-нибудь дешевой тарахтелке.

Его преимущество в том, что он не вычеркнул этого опыта из своей памяти. Вне этого опыта все мы становимся материализованными симулякрами по отношению к самим себе. Кто извлек выгоду из изменившихся реалий, слишком быстро поверил в свое вновь приобретенное положение как в действительное и не содержащее в себе компонента деморализованности. А те, чья выгода от изменившихся реалий далеко не очевидна, вообще пребывают в состоянии постоянной деморализованности.

Разрыв в опыте между самим собой прежним и нынешним делает любого из нас беззащитным перед лицом того, что привносится из-за пределов гиперреального. Уже сегодня можно наблюдать появление на экранах телевизоров не вполне адекватных бывших миллионеров, действующих миллиардеров, политиков или медиа-персон.

Даже сегодняшние тридцатилетние успели получить прививку советской гиперреальности и в полной мере ощутили деморализующий разрыв между своими детскими ожиданиями и той реальностью, в которой им приходится существовать. Тоска по казавшейся надежной и затем утраченной гиперреальности вылилась у них в зависимость от информации.

Сегодняшним молодым интеллектуалам с детства внушали, что книга – источник знаний. Т.е. в качестве единственного источника знаний им навязывалась гиперреальность. Что вполне логично для сугубо идеологизированного общества. И исподволь лишает реальность функций источника. Но только наблюдая и изучая реальность, мы приобретаем знание о ней. Тогда как книга – это всего лишь источник информации. В результате мы получили еще одно поколение, не способное отличить информацию от реальности.

Молодые интеллектуалы способны видеть реальность исключительно через призму конспирологии, обладающей чисто декоративной ценностью. Обставляя политику Путина конспирологическим антуражем, они уводят нас от простых и понятных вещей. Не нужно никакой теории заговора или фактуры тайных операций спецслужб, чтобы интерпретировать его демарши. Только наивный мог думать, что им не готовится возвращение в президентство.

Путин не нуждается в конспиративности. Сама его аддиктивность служит прикрытием любых конспиративных махинаций. Тогда как сами по себе эти махинации не способны обеспечить никакой аддиктивности.

Предмету аддикции даже не обязательно париться о том, чтобы удерживать ситуацию в пределах прогнозируемости. Мы сами добровольно ставим себя в зависимость от него. Взамен мы требуем только одного, чтобы нас от него штырило. И не важно, нравится нам это или нет, и мы хотим от него избавиться, сторонники ли мы Путина или его противники. Сама его аддиктивность служит гарантией этому.

Остается только выяснить, чем определяется сама аддиктивность. В ситуации, когда реальность и геперреальность не пересекаются, т.е. плохо коррелируют друг с другом, возникает потребность в аддикции, т.е. в том, что способно замкнуть их на себе. Как это делал Басаев своими диверсионными вылазками. Или как это делают шахиды, которые для того, чтоб подорвать себя, замыкают два провода.

Предмет аддикции, что называется, «вставляет». Как вставляет наркотик или звук прокручивающегося игрового автомата, съедающего очередную порцию проигранных денег. Чтобы реализовать свою аддиктивность, предмету аддикции необходимо обладать способностью нам вставлять. В начале нулевых, не успел еще Путин стать президентом, как средства массовой информации обрушились на него всей своей мощью потребности в аддикции и тем самым дали ему понять, что он должен вставить. И он стал вставлять.

Так что Путин совершенно не виноват, что мы тащимся только от того, что нам вставляет. Пожалуй, его генезис как политика был бы даже несколько другим или вообще иным, если б мы не были деморализованы и настолько не зависели от того, что нас штырит. Не исключено, что существенную роль в выборе предстоящей рокировки сыграла наша потребность в том, чтоб нас от чего-то штырило. И в один прекрасный, а, скорее, ужасный день нас, может быть, станет недостаточно штырить даже от Путина. И тогда нас станет штырить кто-нибудь порадикальнее.

При дестабилизации гиперреальности нас штырит от того, что поддается управлению. А предметом аддикции становится тот, кто умеет управлять. Все плывет, все нестабильно. Но кому-то все еще удается осуществлять связь между целеполаганием и результатом. Наш штырит от управления. И потому мы сами становимся управляемыми.

Когда гиперреальность стабильна, нас штырит от другого. От способности увертываться от управления. Относительная стабильность и интенсивная дестабилизация – это две фазы, которые последовательно и неуклонно меняют друг друга. Поэтому аддикция лечится временем.

Наркоман гибнет, потому что наркотик не оставляет ему времени. Если кризис нас милует, уйдет пара выморочных поколений и «гулящая девка» станет порядочной дамой из общества. А если не милует, актуальным станет сильнодействующий сценарий: снова на улицу, тяжелая депрессия, нервный срыв, душевное расстройство, принудлечение в дурке. Пара выморочных поколений сойдет со сцены еще быстрее. А потом если не летальный исход, то тягомотный реабилитационный период.
Tags: злоба дня
Subscribe

  • ПРОИГРЫШ ПО МАГАЗИНАМ (ответ френду)

    Существует прямая связь между мясом в магазине и властью. Из дележа добычи, раздираемой туши убитого животного и семантики отношений в дикой стае,…

  • В МАГАЗИН ЗА МЯСОМ (вопрос френда)

    вопрос: Сталин - Хрущев - Путин; Кеннеди - Клинтон - Обама; ДеГолль - Миттеран -
 Саркози --- нет ли здесь деградации госмонополии на контроль…

  • ЗАВСКЛАДОМ ПРОТЕСТА

    Разве сталинизм когда-то открыл путь насилию в стране. Ведь задолго до собственно сталинизма в стране вовсю бушевало насилие. Сталинизм – это…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments

  • ПРОИГРЫШ ПО МАГАЗИНАМ (ответ френду)

    Существует прямая связь между мясом в магазине и властью. Из дележа добычи, раздираемой туши убитого животного и семантики отношений в дикой стае,…

  • В МАГАЗИН ЗА МЯСОМ (вопрос френда)

    вопрос: Сталин - Хрущев - Путин; Кеннеди - Клинтон - Обама; ДеГолль - Миттеран -
 Саркози --- нет ли здесь деградации госмонополии на контроль…

  • ЗАВСКЛАДОМ ПРОТЕСТА

    Разве сталинизм когда-то открыл путь насилию в стране. Ведь задолго до собственно сталинизма в стране вовсю бушевало насилие. Сталинизм – это…