markshat (markshat) wrote,
markshat
markshat

Category:

К ЧЕРТУ ХАЙДЕГГЕРА

В субботу и вчера пришлось читать стихи в «Гилее» на презентации книги стихотворений, посвященных Ереме, и в «Пирогах» на вечере поэтов-Рыб. От всего этого стало муторно.
В «Гилее» было довольно прилично народа. «Гилея» – книжный магазин. В самой «масковской» Москве. За углом храм, в котором венчались Пушкин и Гончарова. А чуть дальше здание, в котором в далеком 80-ом, в день смерти Брежнева, Ерему выбрали королем поэтов.
В «Гилее» среди книжных полок поставили стулья. Магазин был полон вплоть до арок электронных детекторов, которые противно пищат, когда кто-то пытается вынести книги, не заплатив. И даже за детекторами стояли люди.
Ерема появился в самом начале. Сослался на то, что болен, извинился и ушел.
В его отсутствие вечер походил на панихиду. Мне не хотелось с этим соглашаться. Но Женя Бунимович на этом настаивал.
Когда очередь дошла до меня, я прочел стихотворение, одно из трех своих, где лирический герой навеян Еремой. Это стихотворение в книгу не вошло.
Сначала пришлось пояснять некоторые реалии, ставшие анахронизмом. Стихотворение писалось без малого четверть века назад.
«Стекляшка» – так когда-то в Москве назывались кафе или торговые точки, собранные из стеклянных модулей.
«Кульками» – называли пластиковые пакеты.
«Клеша», с ударением на «а», – назывались раструбы штанов. Ерема служил на флоте, а я в ракетных войсках.
Стихотворение называется «Стихи о свободе». Когда-то Ерема любил поднимать тост «за свободу». А вот само стихотворение:

по щиколотку лжи
ржавеет время года
дожди ему должны
должна ему природа

он в рыхлом пиджаке
идет себе навстречу
на метаязыке
себе противореча

уже вошел в пике
черпнул ботинком лужу
слоняясь при кульке
весь вывернут наружу

он видит вдалеке
неявное знаменье
стекляшку в закутке
людское запустенье

когда легко принять
весь этот мир за лажу
как триста грамм принять
или пол-литра даже

и переходишь вброд
в себе такую смуту
что вынести народ
нет сил ни на минуту

невольно ищешь вход
в душе надеясь выход
портвейн пуская в ход
как совершая выпад

с бутылкой из кулька
за столиком в стекляшке
перехватив слегка
он счастлив без натяжки

откинув вдаль клеша
от теплоты подкожной...
над ним его душа
витает осторожно

ей наплевать что здесь
биточки пахнут кисло
она благая весть
исполненная смысла

порхнув за кем-то в дверь
в промозглые пустоты
она парит теперь
и пишет развороты

в спряженьях высоты
с их птичьего полета
открылись ей зады
жилых домов пехота

весь кровеносный быт
непрочности походной
простуженный на вид
и Богу неугодный

она летит над ним
с мучительной любовью
заезженной как гимн
покорности сыновней

а мне она видна
трепещущей отметкой
из моего окна
в пространстве ставшем клеткой

я знаю это знак
что он достиг нирваны
что в ней его верняк
прописанный как ванны

что как блатной Христос
как дзэн-буддист и хиппи
живущий на износ
в одном рекламном клипе

приняв его всерьез
за чистое страданье
пришел как на допрос
с собою на свиданье

как подобает жить
моральному уроду
чтобы потом как пить
дать вляпаться в свободу

которую зашхерь
или залей за ворот
или рвани за дверь
и выйдешь в тот же город

где сколько ни крути
и ни чини оттяжки
я б мог его найти
сидящим в той стекляшке

но я не перестал
условность путать с жизнью
не выхожу в астрал
не удостоен шизью

я чувствую себя
прилежным экспонатом
такого ждет сопя
патологоанатом

и потому как хлыст
кружу один в квартире
размером в писчий лист
и бацаю на лире

пока от хрипоты
не изойдет бумага
до высшей немоты
до полного напряга

ведь черная дыра
зияющего текста
тесней чем кобура
пустей пустого места

и где нам здесь вдвоем
расположить закуску
не впишемся в объем
и загремим в кутузку

уж лучше переждем
чем мне менять замашки
и под таким дождем
тащиться к той стекляшке

вся эта жизнь вода
и я смотрю как в воду
мы встретимся когда
как в гроб сойдем в свободу

и сядем за столом
в отдельном кабинете
склоняя все в ином
потустороннем свете

И ведь дейстивтельно, стихотворение отдает панихидой, хотя писалось, когда мы еще ни о каких панихидах не думали. Мне было едва за тридцать. А Ереме на три года больше.

А вчера в «Пирогах» в Потаповском было похоже уже не то, что на панихиду, а на чтение стихов в царстве мертвых. Сначала было шесть поэтов и шесть «слушателей». По одному слушателю на одного поэта. И то, трое из «слушателей» были устроителями вечера.
Меня это страшно злило. Хотелось встать и уйти. Но я не умею. Для этого надо быть какой-то совсем уж высокомерной сволочью. Просто не всегда надо соглашаться, когда зовут читать стихи.
Бывает, что не имеет значения, сколько народа пришло тебя слушать. Это когда только что написал новые стихи и кому-то надо их прочесть. Тогда можно соглашаться на что угодно. А когда давно новых стихов нет, соглашаться не надо. Я нарушил это правило. И злился на самого себя.
Двое поэтов первыми отчитали стихи и ушли. Спешили на какой-то другой вечер. Зато слушателей немного прибавилось. Соотношение слушетлей и поэтов стало где-то 4:1.
Нугатов прочел одно язвительное желчное стихотворение, вызвавшее смех и усиленные апплодисменты. Было видно, что он намеревался читать больше. На столике, за котором он сидел с женой, лежала стопка, из которых он взял только один лист, когда пошел читать.
Потом наступила моя очередь. Я тоже прочел одно стихотворение. Во время чтения слышал, как слева от меня молодой человек прошептал своей девушке в мой адрес: «антисемит». Когда отчитал и сел на место, меня как-то отпустило. Злость прошла.
Потом читал Емелин про бомбежку Ливии.
Потом выступавшим накрыли стол с минимальной закуской и некоторым количеством водки. Но даже за водкой продолжали поддерживать высосанную из пальца тему рыб. Поэтому, когда меня попросили произнести какой-нибудь тост, я прочел вместо тоста великолепное стихотворение Алеши Парщикова «Рыба».
Оказалось, что не только я знаю это стихотворение. Несколько человек подхватили и стали читать вместе со мной.

Ты видишь, что в воде он вырыт, как траншея,
Всплывая, над собой он выпятит волну,
Сознание и плоть сжимаются теснее,
Он весь как черный ход из спальни на луну.

А руку окунешь, в подводных переулках
С тобой заговорят, гадая по руке,
Царь-рыба на песке барахтается гулко
И стынет, словно ключ в густеющем замке.

И сегодня утром я проснулся с мыслью: «к черту Хайдеггера». Платон разделял субъект и объект. Хайдеггер чувствовал, что здесь что-то не так. И стал разделять субъект и предикат. Обкорнал реальность. И вслед за ним стали твердить, что нет реальности вне языка.
А Алеша Парщиков не был философом. И ему как всякому метареалисту было ясно, как Божий день, что «сознание и плоть сжимаются теснее». Что нет субъекта, отдельного от объекта. Что каждый субъект в то же время объект. Что между ними не проведешь разделительной черты, как это делали древние греки. И не купируешь реальность, как это сделал Хайдеггер.
Tags: литжЫзнь
Subscribe

  • СЛЕДУЮЩИЙ ЭТАП

    Первые опубликованные стихи у меня появились в 1987-м. Напечататься, перейти из разряда непечатных в печатные – тогда это казалось чем-то этапным.…

  • БЕСЦЕЛЬНОСТЬ СМЫСЛА

    Если бояться конечности жизни, лучше вообще в неё не ввязываться. Нашего согласия, правда, не спрашивают. Бабах, и однажды обнаруживаешь себя…

  • БОГ СТИРАЛЬНОЙ МАШИНЫ

    Объяснимое - это утилитарное. Оно нам требуется, когда нужно решить ограниченную задачу. Например, нам нужно руководство к пользованию стиральной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments